Христианство в Армении

Более благородной затеи я давно не видела.

Посвящается Дженис Часкин искусств и культуры имени Жоржа Помпиду Композитор ЛОРАН ПЕТИГАН Продюсер УЛЬРИХ ФЕЛЬСБЕРГ Автор сценария и режиссёр ВИМ ВЕНДЕРС Вы где-то живёте, где-то работаете, как-то разговариваете, носите какую-то одежду и смотрите на то, что вас окружает. Вы живёте, как умеете. Вы тот, кто вы есть. "Сущность". Человека, вещи, места. "Сущность". От самого этого слова меня бросает в дрожь. От него веет спокойствием, комфортом. Что это сущность? Знание своего предназначения? Или своей значимости? Как мы определяем сущность? Все мы создаём собственный образ и стараемся на него походить. Не это ли мы называем сущностью? Соответствие созданного нами образа. Нам самим? Но кто они такие "мы сами"? Мы живём в городах. Города живут в нас. Идёт время. Мы переезжаем из города в город, из страны в страну. Меняем языки, привычки, мнения, одежду, мы меняем всё. Всё меняется. Причём быстро. Особенно, изображения. Они меняются всё быстрее, множатся с дьявольской скоростью с момента взрыва, который дал импульс появлению цифровых изображений тех самых, которые постепенно сменяют фотографию. Мы доверяем фотографиям. А цифровому изображению? С живописью всё было просто: оригинал уникален, а копия есть копия, то есть подделка. С появлением фотографии, а затем и кино, всё стало усложняться: здесь оригинал это негатив, без отпечатка он ничто. То есть каждый отпечаток копия по сути, становился оригиналом. С появлением цифровой съёмки, негатив и позитив утратили смысл. Устарело даже само слово «оригинал». Теперь всё копии. Можно двигаться в любом направлении. Неудивительно, что понятие сущности девальвировалось. Индивидуальности нет! Она вышла из моды. Вот именно. А что же тогда в моде, как не сама мода? Она популярна по определению. "Индивидуальность" и "мода": исключают ли они друг друга? «Мода? Я за ней не слежу».

Такой была моя первая реакция, когда парижский Центр Жоржа Помпиду предложил снять фильм о мире моды. «Мир моды. Мир меня интересует, а вот мода нет». Но, может быть, я слишком поспешно отмежевался от моды? Почему бы не взглянуть на неё, не изучить как любую другую отрасль? Например, кинематографию? Может, у моды и кино есть что-то общее. Кроме того, этот фильм даст мне шанс познакомиться с человеком, который давно возбуждал моё любопытство, с дизайнером из Токио. Создание фильма. Должно ли оно превратиться в рутину?

Наряду с прогулками, чтением газет, обедами и ужинами, писанием записок, вождением машины. Или взяться за этот фильм исключительно из любопытства. И работая день за днём, снять заметки о городах и одежде? Йоджи, какой твой любимый город? Какой? Я люблю все большие Я родился в Токио. И считаю себя скорее токийцем, чем японцем. Так мне кажется. У людей моего поколения, которые родились в Токио или в других больших городах, нет чувства национальной принадлежности. Мне нравится это ощущение. безответственности. Почему мне нравится Париж? Трудно сказать. Он такой суматошный. Люблю многолюдные города. Мне нравится здешний воздух. Он очень свежий и щиплет лицо. Я с удовольствием гуляю по Парижу. Когда меня спрашивают, какие мои любимые города, я отвечаю: «Париж и Токио». Сыграем? Начинай. Идёт. А ставка? Сколько? Назови сам. Одну партию. Пятьдесят франков. Я познакомился с Йоджи Ямамото благодаря его индивидуальности. Я купил сорочку и пиджак. Вам знакомо чувство: надеваешь обновку, смотришь в зеркало и радуешься своей новой коже. Но с этой сорочкой и пиджаком было иначе. Они с самого начала были сразу «новыми» и «старыми». В зеркале я, естественно, увидел самого себя, но только лучше, самобытнее прежнего. У меня было странное ощущение: я надел, у меня нет другого слова, я надел просто сорочку и просто пиджак, и в них стал самим собой. Я чувствовал себя защищённым, как рыцарь в латах. Но это лишь сорочка и пиджак! Я был потрясён. На лейбле надпись «Йоджи Ямамото». Кто он? Какой секрет раскрыл Ямамото? В чём дело, в выкройке или ткани? Ни то ни другое не объясняло моего чувства. Оно шло из далека. Из глубин. Оно шло из прошлого. Пиджак напомнил о детстве и отце, словно мои воспоминания вшили или даже вплели нитью в ткань. Он передавал это чувство, и лучше всех слов выражал понятие «отец». Что Ямамото знал о нас? Я поехал к нему в Токио. Когда создаёшь одежду, в первую очередь, нужно думать о людях. Я очень люблю знакомиться с людьми, разговаривать с ними. Это интересует меня больше всего на свете. О чём они думают? Чем занимаются? Как проживают свою жизнь? После такого разговора уже можно думать о фасоне. Думать о моде. О крое и о материале. Возможно, я так это воспринимаю, потому что занимаюсь этим уже пятнадцать лет. Можно сказать, я уже выразил себя, уже спел свою песню. Люблю ли я людей, если да, то как? Сейчас мне начали нравиться людские слабости и ошибки. Мне кажется, в них и выражается сущность человека. Но я живу и работаю, чтобы что-то сказать. Я хочу донести до людей вполне конкретные вещи. Люблю ли я этих людей? Не знаю. Наверное, я просто не хочу нести за них ответственность. Конечно, если человек хочет что-то выразить, то он стремится к тому, чтобы его поняли. Но иногда мне всё равно, поймут меня или нет. Токийский офис Йоджи забит фотографиями и репродукциями. Ими увешаны стены, завален стол, а полки ломятся от фотоальбомов. Среди них я обнаружил книгу, которую знал и ценил, как он. «Люди двадцатого века» Августа Зандера.

На фотографиях меня интересуют в первую очередь лица.

По ним зачастую понятно, как человек жил. Какая у него профессия. Говорящие лица. Я любуюсь этими лицами. И этой одеждой. А сегодня, глядя на прохожих в городе, я редко могу угадать их профессию. Все выглядят одинаково. В те времена по человеку было видно, какая у него профессия. Своего рода визитная карточка. Их лица были визитными карточками. Когда я смотрю на эти лица. И одежда тоже? Да, и одежда. Она чётко указывает на профессию. И образ жизни человека. Мне это нравится. Сначала я смотрю на лицо и одежду и представляю, кем бы мог быть этот человек. Затем читаю подпись, чтобы проверить свою догадку. Иногда угадываю, иногда нет. В любом случае мне нравится вот так гадать. Мне нравятся эти фотографии. Нравится расположение складок на его сорочке и материал приятный. Думаю, больше всего Йоджи нравится снимок молодого цыгана. Не только из-за его костюма, но и из-за потерянного взгляда его глаз и руки в кармане. Токио очень далеко от Европы. Европейскую одежду здесь начали носить всего сто лет назад. При первой встрече с Йоджи я поразился истории, заключённой в сорочке и пиджаке, но меня поразило воздействие его работ на мою подругу Сольвейг. У неё было несколько костюмов от Ямамото, и, надевая их, она всякий раз менялась. Как будто всякий раз примеряла на себя новую роль в новой пьесе. Когда я поехал в Токио снимать Йоджи в его студии за созданием новой летней коллекции, меня очень интересовало его отношение к женщинам. Когда я задумываю коллекцию, то держу перед глазами образ европейки, а не японки. Ведь у них разные пропорции тела, так что приходится вносить в крой некоторые изменения. Раньше я представлял себе только пропорции японских женщин, которые сильно отличаются от пропорций европеек. Сейчас я поступаю так. Создаю платья в соответствии с европейскими пропорциями, а когда коллекция готова, переделываю её под японские пропорции. Она должна подходить японкам для внутреннего рынка. Десять лет назад я поступал в точности наоборот. Но ведь японки и европейки отличаются не только пропорциями. У них разный мир чувств. Да, согласен. Конечно, парижанка проводит день иначе, чем японка. Возможно, она занимается. Нет, наверняка она занимается совершенно другими делами. Когда ничего не смыслишь в ремесле человека, обычно задаёшь ему самые простые вопросы. С чего ты начинаешь работу? Каков твой первый шаг? Я начинаю с ткани, с материала, с фактуры. перехожу к форме. Почему-то я всегда поступаю так. Не знаю, от чего это зависит. Быть может, форма требует определённого материала. Или материал нуждается в определённой форме. Не знаю, что сначала, и что потом. Вполне возможно, что для меня очень важна фактура ткани. Шаг за шагом я обрабатываю материал, представляю себе форму, которую он должен принять. Форма и материал. Всё та же дилемма, тот же ритуал, что в любом другом ремесле. Отойти на шаг, посмотреть, подойти снова, взять, пощупать, подумать, затем быстро что-то изменить, и снова замереть. Некоторое время спустя, я заметил в работе Йоджи некий парадокс. Все его наряды обязательно мимолётны, они предназначены для немедленного, ненасытного потребления. Таково правило игры. В конце концов, в этом суть моды. Мода всегда говорит о сегодняшнем, а не о вчерашнем. Йоджи вдохновляют фотографии и рабочая одежда вековой давности, когда люди жили в другом ритме, а слово «работа» было полно достоинства. Мне казалось, что Йоджи изъясняется сразу на двух языках. Или одновременно играет на двух инструментах: текучем и твёрдом, мимолётном и вечном, эфемерном и стабильном. Сейчас мне кажется, это довольно странно, но так уж мне кажется, будто я знаю способ, единственный способ, одним выстрелом убивать двух зайцев.

Создавать совершенно новое, и при этом вполне классическое. Мне представляется, что я нашёл способ, как этого достичь. Странно, конечно! Но я говорю себе: «Наверное, у меня слишком богатый опыт. Я как чудище с двумя головами». Снимая этот фильм, я тоже ощущал себя каким-то чудищем. Общался на двух языках и работал двумя разными камерами. Глядя в окуляр кинокамеры, я думал, что снимаю чем-то древним. Или, мягко говоря, «классическим». Да. Именно классическим. Поскольку в мою камеру влезает только 30 метров плёнки. Её приходится перезаряжать каждые 60 секунд. Поэтому, у меня чаще оказывалась видеокамера. Она была всегда готова и послушно фиксировала работу Йоджи в режиме реального времени. Её язык был не «классическим». Порой видеоизображения казались точнее, как будто они лучше понимали происходящее, и были не чужды миру моды. если в моей коллекции особенно удаётся какая-нибудь модель, я думаю, что сделал её не сам, а получил в подарок. Ты меня понимаешь? Ведь каждый ждёт чуда. Я всегда жду каких-то удивительных событий. Моя старая камера. Её надо заводить вручную и она стрекочет, как швейная машина. Ей тоже знакомо ожидание. Стемнело. Йоджи ни на секунду не прервал работы.

Платья сменяли друг друга. Большинство из них будут чёрными. Я спросил Йоджи, что для него значит чёрный цвет. Если говорить о создании одежды, то применение чёрного цвета объясняется просто: я всегда создаю только силуэт, то есть форму. Цвет для этого не нужен. Для меня важна только текстура. Цветные ткани пробуждают во мне разнообразные чувства и настроения, которые меня, скорее, отвлекают.

Поэтому, когда у меня появляется новая идея, я всегда представляю её в чёрном цвете. Белый или неокрашенный, серовато-бежевый материал тоже несёт определённый смысл, который мне не нравится. А чёрный, это как бы квинтэссенция всех цветов. Результат их смешения. Мне это кажется очень интересным, поскольку. Как я только что сказал, это всё равно, что бросить всё в один котел, в Чёрное море. И забыть. Если относиться к чёрному цвету именно так, то он будет восприниматься несколько истерично, как будто что-то очень, очень крепко держишь. Понемногу, и почти вопреки себе я начал привыкать к видеокамере. С кинокамерой в руках я всегда ощущал себя незваным гостем. Она привлекала много внимания. А видеокамера никому не мешала. Она была и всё. По пути в Лувр, где завтра должен был проходить показ мод, мы столкнулись с молодой японкой. Она шла по «Мосту искусств» в костюме от «Йоджи». В суматохе репетиций он один сохранял спокойствие. Когда тонко чувствуешь материал, можно создать хорошую коллекцию. Хорошее шоу. Но если этого чувства нет, то коллекция превратится в собрание идей. Без стержня. И без направления.

Направление? Похоже, его знал один Йоджи. Такое впечатление сложилось у меня при взгляде на хаос в его парижской студии накануне шоу. Похожее настроение в монтажной за день до первого показа. В сущности это и делал Йоджи: он монтировал серию образов и сцен для завтрашнего шоу. Раньше я считал, что у моих платьев нет национальности. На самом деле, мне кажется, что я работаю для людей, которых нет.

Не для японцев, не для французов, не для американцев. Мои платья не должны иметь национальности. Но, приехав в Париж, я понял. Мне дали понять. Что я японец. Мне тысячу раз говорили: «Вы представляете японскую моду». Я всегда протестовал: «Нет, я не представляю японскую моду».

Разумеется, я японец. Я родился в Японии. Но я не представляю японскую моду. Для меня это был серьёзный конфликт. Ощущаешь ли ты давление конкурентов? В нашей отрасли острая конкуренция из-за. вечной погони за цифрами. Ты должен стать первым, потому что второго быть не может. Нет! Кто лучший? У нас говорят только об этом. Но ведь нужно ещё, чтобы тебя заметили. Если стремиться только к расширению производства, то можно создать большую фирму, но никто тебя не будет замечать. То есть нужно думать и о расширении, и о рекламе. Согласен? Когда ты готовишь для шоу совершенно новую коллекцию, нужно ли держать её в секрете? Я могу задолго до шоу показать всем свои эскизы. И новые ткани. Секрет не в них. А в чём? В воплощении этих идей. Если бы я, допустим, украл эскизы у Исси, то не смог бы их раскроить так, как это делает он. Всё зависит от школы, от технического опыта в каждой студии. Такое не имитировать. Значит у каждого свой язык? Да, я в этом убеждён. А ты не боишься, что кто-нибудь украдёт твой язык? Нет! Это невозможно. Очень часто я замечаю, что реагирую совершенно по-детски.

С тех пор, как я себя помню, то есть с четырёх или пяти лет, меня всегда окружали женщины. Моя мать обшивала всю округу.

И я жил среди платьев. Приходил из школы и видел вокруг одни платья. Я шарахался от них, как от чумы.

Ты рос без отца? Да, он умер. Погиб на войне? Он не был профессиональным военным. Его призвали.

Он не хотел идти воевать. И погиб. А его друзья попали в плен и оказались в Сибири. Когда я читаю их записки и представляю, что они пережили, то понимаю, что для меня война ещё не кончилась. Для меня нет послевоенного времени. Я делаю ради них то, что они хотели сделать в своё время, но не сумели. Я чувствую, что обязан им. Всё, чего я до сих пор добился, мне кажется случайным, как будто меня заставляли этого добиваться. Когда я думаю о прошедших годах, мне кажется, что я боролся не только за себя, как будто я продолжаю чьё-то дело.

Когда я приехал к Йоджи в Токио во второй раз, он готовился к открытию своего недавно отремонтированного магазина. Оказалось, самая трудная часть процесса поставить подпись. Когда твоя подпись стала торговой маркой, её нужно ставить одним махом, и каждый раз по-разному. Положение обязывает! Я не так воспринимаю свою фирму. Я стою не на вершине горы, а скорее внизу, у подножия. А с горы я могу только свалиться или уменьшить её, чтобы было легче взобраться.

По-японски, фамилия «Ямамото» означает «У подножия горы». Идеально симметричный объект, пусть даже это человек, кажется мне некрасивым. В моих глазах всё должно быть асимметричным. Мне трудно выразить это ощущение словами, но многие важные понятия, например: «изящный», «достойный», «дружелюбный», «нежный», образуют асимметричные пары со своими противоположностями. А если предметы идеально симметричны, они уродливы. За ними уже не чувствуется рука создавшего их человека. Человек не может создать идеальную вещь, она должна быть с изъяном. Это нормально. Меня волнуют только такие вещи. И только они мне нравятся. Если я создаю что-нибудь чёткое и симметричное, то всегда хочу его «подпортить», нарушить эту правильность. На бурлящих улицах Токио я неожиданно понял, что создать правильный образ этого города вполне может и видеокамера, а не только моя «настоящая» пленочная «Аймо». Видеокамера снимала город по-своему, но так, как надо. Я был потрясён. Язык изображений перестал быть привилегией кино. Не наступает ли сейчас переоценка ценностей? Понятий сущности, языка, изображения, авторства? Возможно, наши будущие авторы создатели рекламы и видеоклипов, дизайнеры электронных игр и компьютерных программ. Чёрт побери! А как же кино?

Это изобретение девятнадцатого столетия, искусство века машин, этот прекрасный язык света и движений, мифов и приключений, говорящий о любви и ненависти, войне и мире, о жизни и смерти?

Что с ним станет? А все эти мастера операторы, осветители, монтажёры? Переучатся и всё забудут? А на их место придёт электронный персонал, цифровые рабочие? Сумеет ли этот новый язык рассказать о людях двадцатого века так же хорошо, как фотоаппарат Августа Зандера или кинокамера Джона Кассаветеса? Что будет, если ты пропустишь один сезон? Ты останешься популярным? Нет. Стоит на мгновение остановиться и все скажут: «Этот выдохся». То есть, ты не можешь остановиться. Приходиться вертеться. Я ещё жив. Ты ещё жив? Нет, тебе крышка. Все мужчины живут в своих фантазиях, воздушных замках, а женщины в реальном мире. Согласен? Представь себе женщину на высоких каблуках и в шёлковых чулках со швом сзади, когда я вижу такую женщину, то думаю, что она старше меня. Я уже старый, а она ещё старее. Она кажется мне грубой и страшной. Это идёт из воспоминаний моего детства. При взгляде на такую женщину я чувствую, что ничем не могу ей помочь. Высокие каблуки! Если придётся сменить профессию? Отличная мысль! Какую бы я выбрал профессию? Какую-нибудь женскую. Я бы сидел дома и ждал. Моя жена ходила бы на работу. Я бы садился у окна, читал книги и ждал, когда она вернётся домой. Красота! Это настоящая работа. Всегда нужно быть добрым и ласковым. По-японски это называется «химо», то есть «веревочка». Это особая профессия. Мы говорили о ремесле и о морали ремесленника. Изготовить настоящее кресло, сшить настоящую рубашку, короче, нащупать суть вещи и создать её. Мне нравится эта мысль. Делать настоящие стулья, пиджаки и рубашки. Я должен научить помощников правильно кроить плечо. Или правильно кроить рукав. Где на рукаве должны быть вытачки. Это альфа и омега любой сорочки. Можно трудиться над ней сотни часов и любоваться одним только кроем. Если человек так не может, ему нечего делать в модельном бизнесе. Именно поэтому, я часто повторяю про себя: «Я не законодатель мод. Я портной! Не хочу говорить о женщинах». В другой студии, с другими сотрудниками, Йоджи создает новую японскую коллекцию для внутреннего рынка. Здесь царит другая атмосфера. На сей раз он учит. Настоящий мастер, окруженный учениками. Когда я закончил обучение в области «от-кутюр», то есть высокой моды, то сразу же поехал в Париж осмотреться. Тогда как раз появилось новое направление моды. «Прет-а-порте», готовое платье. Кензо, Сен-Лоран, Соня Рикель сплошь громкие имена. Вернувшись в Токио, я стал работать в ателье моей матери. Она была у нас в округе портнихой. Мне хотелось просто поработать руками. Так приятно полностью сосредоточиться на работе. Когда с головой уходишь в неё, время летит незаметно. Итак, я занимался исключительно шитьём. И не забивал себе голову сомнениями. Работа крайне простая. Я брал заказы, кроил ткань и готовил модели к примерке. На одну модель уходит две-три недели. Хорошее было время. Я очень много узнал о женской фигуре. И о свойствах тканей. Однажды мы разговорились о стиле и о трудностях, с ним связанных. Стиль может превратиться в тюрьму, в зал с зеркалами, в которых отражаешься ты один. Йоджи хорошо знал эту ловушку. Разумеется, он её не избежал. Но освободился из неё в то мгновение, когда научился принимать свой собственный стиль. Он говорит, что двери тюрьмы открылись в огромную свободу. Свободу быть творцом. Человеком, которому есть что сказать. Который способен выразить себя и у которого достанет сил и дерзости, чтобы стать стражником своей тюрьмы, а не её заключённым. На полу лежит фотография Жана-Поля Сартра, сделанная Картье-Брессоном. Йоджи заинтересовал воротник. Всего лишь воротник на пальто Сартра. Тебе, наверное, дорога эта книга? Я её купил, когда ещё ходил в школу. «Всемирная энциклопедия». Земля и её обитатели. Здесь я нашёл этот снимок работницы большой фабрики. Не знаю, что это за фабрика. Очаровательные женщины в рабочих комбинезонах. В необычном окружении. Мне очень нравится эта фотография. Модной бывает не только одежда. Модными бывают также дома, машины, рок-музыка, швейцарские часы, книги, фильмы. Мода движет вещами. Йоджи одновременно работает над несколькими коллекциями. Включая одну для мужчин. Требует ли мужская коллекция иного подхода, чем женская? Для меня не составляет труда конструировать мужскую одежду. Она получается как бы сама собой. Я словно говорю: «Ну что, поехали!» И уже готова новая модель. Проще не бывает. Как будто разговариваешь с другом или с братом. Что ищет Йоджи в этих старых фотографиях? Почему окружил себя снимками, не имеющими отношения к его работе? На них изображены мужчины и женщины, то есть люди, которые одеты в саму действительность. На них не одежда, на них действительность. И это моё излюбленное представление об одежде.

Я считаю, что человек не просто конструирует одежду, но и проживает в ней свою жизнь. Именно этого впечатления о своих моделях я и хочу добиться. Например, в начале 19 века в какой-нибудь небогатой стране жил человек. Зимы тогда были очень холодные, настоящие зимы. Чтобы не замёрзнуть, он надевал тёплое, толстое пальто. Такова была жизнь, и одежда действительно защищала. Она не имела отношения к моде. Это пальто потому красиво, что на улице холодно и без него не выйдешь. Пальто становилось твоим другом. Родной душой. Я страшно этому завидую. Если бы мою одежду носили с таким чувством, я был бы безмерно счастлив! Если тогдашнюю одежду платья, пиджаки, пальто разложить на полу или развесить по стенам, то она легко узнаваема: «Это Джон, это Тони, а это ты сам». Сегодня, по крайней мере, в Японии, все считают себя богатыми.

Им кажется, что они могут позволить себе любую роскошь. Купить всё! Они больше не понимают простых вещей. Таких как деревья, камни, и тому подобное. Им кажется, будто всё можно купить. Это очень грустно. И, тем более, я рад возможности видеть прошлое, смотреть эти старые фотографии из тех времен, когда люди мало что могли купить, когда они жили среди простых, будничных вещей. Когда мне было двадцать лет, мне хотелось конструировать время. Я вообще люблю подержанную одежду. По-хорошему, ткань должна вылежаться лет десять, ведь она тоже живёт. И тоже меняется со временем. Я думал: "Ты будешь обрабатывать время». Обрабатывать время это здорово. Меня, в общем-то, не интересует будущее, я в него не верю. Я попросту ему не доверяю.

Не могу работать «ради завтрашнего дня». Со мной всегда моё прошлое. И больше я ничего не знаю. И больше ничего не понимаю. Скажу позитивнее. Каждый человек стоит у окна между вчера и завтра и ищет между ними равновесие. Скажу, что я скоро состарюсь и хочу поскорее со всем покончить. В будущем только конец. И больше ничего нового. Мой собственный опыт таков. Я единственный сын у матери. Моя жизнь посвящена этой удивительной женщине. Всё затевалось ради неё. Нашим миром всегда правили мужчины. Это мужской мир. Поэтому я должен постоянно её оберегать. Я почитаю женщин, и, создавая модели для них, как бы говорю: «Могу я вам помочь?» Итак, их миссия завершена. Парижское шоу прошло хорошо. По окончании все вернулись в студию смотреть видеозапись шоу. Вечером они все вместе пойдут в ресторан и отпразднуют событие. А завтра они вернутся в Токио. И на другой день начнут работу над новой коллекцией. Только здесь, глядя на их усталые, но довольные лица, я понял, что тонкий и деликатный язык Йоджи сохранился в каждом из его творений не случайно. Его помощники и сотрудники фирмы были его переводчиками, как монахи Средневековья. Его работы сохранили целостность благодаря их внимательности, заботе и одержимости. Они тщательно сберегли великолепие каждого платья, каждой сорочки и каждого пиджака. В процессе производства они были ангелами-хранителями автора. Я увидел в них съемочную группу, а в Йоджи режиссёра, снимающего нескончаемый фильм. Его фильм не покажут на экранах. Если вы сядете его смотреть, то окажетесь перед личным экраном, каким может стать для вас любое зеркало. Увидеть в нём своё отражение, узнать и с большей готовностью принять свою фигуру, свой облик, свою историю короче, самого себя. По-моему, об этом и говорится в нескончаемом сценарии доброго фильма Йоджи Ямамото. Из всех видеозаписей, собранных за время съёмок Йоджи за работой, я оставил на последок самую любимую. В какой-то момент электронный глаз камеры поймал этих ангелов-хранителей за работой.

Теги:
предание пятидесятница деяние апостол Фаддей Варфоломей свет Евангилие Армения Библия земля Арарат книга дом Фогарм Иезекииль просветители обращение христианство место начало век проповедь просветитель Патриарх времена царь Тиридатт Аршакуни страна провозглашение религия государство смерть церковь святой видение чудо сын город Вагаршапат Эчмиадзин руки золото молот указ место строительство архитектор форма храм престол иерархия центр группа восток история зарождение организация сомобытность автокефалия догма традиция канон собор вопрос формула слово натура одна семь танство крещение миропамазание покаяние причащение рукоположение брак елеосвящение Айастан нагорье высота море вершина мир озеро Севан площадь климат лето зима союз хайаса ядро народ Урарту племя армены наири процесс часть предание пятидесятница деяние апостол Фаддей Варфоломей свет Евангилие Армения Библия земля Арарат книга дом Фогарм Иезекииль просветители обращение христианство место начало век проповедь просветитель Патриарх времена царь Тиридатт Аршакуни страна провозглашение религия государство смерть церковь святой видение чудо сын

<<< Я тебя ни о чем не просил.

Уведи мне машину, ты же спец. >>>