Христианство в Армении

Я спас тебе жизнь.

Перевод: foxett И это то, чему нельзя научиться. Я живу музыкой даже во сне. В самом деле. ДЭВИД ГАРРЕТТ ИГРАЮ, ЧТОБЫ ЖИТЬ Я никогда не знаю, что может произойти на концерте. Я реалист. Я никогда не был мечтателем. И я точно знаю, что сработает, а что нет. Люди всегда связывают скрипку с классической музыкой, но она может быть чем-то более веселым, клёвым и понятным. Что представляют себе люди, когда видят скрипача? Кого-то статичного, неподвижного. Я изначально хочу сломать эту своего рода преграду. Вот почему я прохожу через зал. Он хотел осовременить это, хотел, чтобы люди не боялись слушать скрипку, не боялись слушать классический инструмент. Знаете, на шоу нет никакого пения, только скрипка. Два с половиной часа скрипичной музыки. Звук, который он извлекает из своей скрипки, его техника, его игра, его трактовка, ты действительно забываешь о том, что там нет вокалиста, и это только доказывает, что классная мелодия хороша, как ни крути. Ему понравилась идея быть популярным, играть для моледёжи, и это был совершенно другой, непринужденный уровень, без единого атрибута традиционного классического концерта. То, что делает Дэвид, действительно очень интересно, он в самом деле превосходный скрипач, и когда он делает аранжировки, он не основывается на какой-то конкретной базе, типа, ну, ты знаешь, я достаточно хорош, чтобы делать свои аранжировки. Я пришел из классической музыки, и все, что я делаю на сцене сегодня, или на любом концерте кроссовер тура, основано на базе классики. И я не жульничаю. Это не так, что я играю тут только, ну знаете, легкий материал, а потом мне вдруг нужно исполнить концерт Бетховена, а я испугался. Все то, что я играю сейчас, находится на том же техническом уровне, что и концерты Бетховена, так что я держу себя в форме с помощью аранжировок, с этим нет никаких проблем. Нужно быть невероятно стойким. Это прекрасная возможность, играя так много концертов в течение столь долгого времени, ты в самом деле становишься фантастически выносливым для выступлений на сцене. Знаете, он всегда стремился быть лучшим.

Когда он был младше, он всегда очень ждал следующего концерта, искал новые произведения, которые мог разучить. Дэвид думает сердцем. И он всегда был очень активным. В нем было столько энергии, что это было трудно. Только играя на скрипке, он успокаивался. И если он был чем-то занят, будь то футбол, бадминтон или другие игры, он всегда должен был победить. Я начал играть, когда мне было четыре. Главной причиной этого увлечения стали занятия моего брата. Александр уже играл на скрипке, когда ему было шесть. Думаю, у младших братьев есть определённый способ сообщать родителям, что они нуждаются в их внимании. Он был создан для этого, и мой муж это видел. Он повидал множество музыкантов и отлично в них разбирался, и он в самом деле сказал: "Это настоящий дар". Такая естественная координация, достигнутая в столь раннем возрасте, это настоящая мистика. Дэвид по-настоящему хотел играть. Если он брался за что-то, то он целиком отдавался этому делу, выкладывался на все сто процентов. И когда он понял, что умеет играть, тренировки стали очень важны для него. Ему это нравилось. Такие стремления необходимо было лелеять и указывать ему верное направление. Быть и учителем и родителем одновременно. Но у него был талант, посланный свыше, врожденный. Он вырос в доме, где главенствовала дисциплина.

Я обучалась танцам в Соединенных Штатах, в академии танца в Вашингтоне, и приехала в Германию танцевать в балетную труппу во Франкфурте. Я встретила своего мужа на концерте, и в итоге осталась в Германии. Мой муж было очень дисциплинированным человеком. И он разбирался в инструменте, сам умел играть на скрипке, так что для Дэвида было в порядке вещей относится к этому серьезно. Мой отец оказывал много давления, на меня особенно. Бывали случаи, когда я чувствовал много любви, но вместе с этим… Возможно, это прозвучит странно, но я чувствовал и ненависть… Я чувствовал это, когда он был недоволен мной, когда я не оправдывал его ожиданий… знаете, это было…бывали моменты, когда он на меня сердился, и очевидно, будучи ребёнком, не понимаешь этих эмоций. и принимаешь их за ненависть. Конечно, для меня это были трудные… очень и очень трудные времена.

Когда дети целиком посвящают себя чему-то, их детство заполняется этим делом, будь ты пианист, скрипач, виолончелист, а может спортсмен пловец, теннисист и так далее… Детство перестает быть просто детством, на первый план становится то дело, которому ты себя посвятил. Если ты действительно хочешь чего-то добиться, приходится много практиковаться. Я думаю, они очень счастливы от того, что все сработало, в противном случае мое детство казалось бы мне еще более удручающим, потому что в нем было всё: много страданий, слёз, репетиции до поздней ночи, а случалось и так, что до утра. У моего отца очень суровый, консервативный характер, он заставлял меня играть до тех пор, пока я не сыграю часть так, чтобы он меня не останавливал. И я играл. Иногда бывает слишком большое давление, и для меня это вызов, каждый раз, когда я слышу кого-то столь же молодого и столь же талантливого, вопрос только в том, переживут ли они свое детство? Переживут ли юность? Нет таких книг, которые рассказали бы, как надо делать правильно. Мы старались, и я уверена, мы совершили много ошибок, но, думаю, в итоге все получилось. Дэвид вырос довольно уравновешенным и зрелым, и сейчас я уже так не переживаю за него, но ему было тяжело тогда. Определенно очень тяжело. Он очень мало общался со сверстниками. Мои родители забрали меня из начальной школы, когда мне было… восемь или девять, и до семнадцати лет я учился частным образом. Большую часть времени я проводил в дороге, посещая учителей или давая концерты. Так что у меня совсем не было друзей, я не видел, как живут обычные семьи, мне не с чем было сравнить. Но мы поддерживали контакты, старались сохранить нашу тесную семейную связь. Это непрерывная работа изо дня в день, преданность делу, жертвенность, плюс капля удачи, но знаете, совсем немного, всего пара процентов. Остальные девяносто восемь это тяжелый труд. Ицхак Перлман однажды сказал, что репетиции длиной больше, чем четыре часа в день перестают быть полезными, потому что тело и мозг сильно устают. Но все это очень индивидуально. Практика очень важна. Но тренировки могут вызывать проблемы, это, как говорят, палка о двух концах. Суть практики постоянное повторение материала. Повторение очень полезно, но только в том случае, если вы играете правильно усвоенный материал. Если по каким-то причинам вы что-то неверно заучили, и при этом продолжаете повторять это, фактически все ваши усилия окажутся напрасными, вы играете неправильно. Будучи музыкантом, очень много времени приходится проводить наедине с собой, своими идеями и мыслями, и нет никого, кто мог бы оценить то, что ты делаешь, сказать, плохо это или хорошо, или даже дать совет. Я думаю, ощущение одиночества это одно из самых прекрасных чувств. Особенно, когда твоя профессия позволяет использовать эти эмоции.

Если бы я не чувствовал себя одиноким, я не был бы хорошим музыкантом, потому что так и не познал бы эту эмоциональную сторону. Его первый концерт был в 1991 году, с Гамбургским филармоническим оркестром, и это было впервые, когда он сыграл с настоящим симфоническим оркестром. Я помню, как он вышел на сцену, он был таким маленьким, конечно, ведь ему было всего десять. Он был слишком мал, и многие в зале, увидев его, захихикали, а он так и стоял на сцене, и он ждал, пока не наступит абсолютная тишина, прежде чем начать играть. Он ждал. Он просто ждал и люди поняли, что он действительно ждет этого… ждет, пока публика замолчит. И они замолчали. я подумала: "Ну и дела". И вызнаете, он действительно… Он знал, что делает. Гарретт моя девичья фамилия.

Когда Дэвид начал выступать, мой муж решил, что, возможно, будет лучше использовать ее, нежели Бонгартц, нашу семейную фамилию, так как она давала название известному аукционному дому. Я думаю, он немного боялся, что все скажут "А, ну конечно, это же сын мистера Бонгартца.

У него всегда лучший инструмент, лучшие учителя". И я думаю, он просто хотел, чтобы Дэвид добился всего сам. Он уехал в Англию, на мастер-класс Иды Хендель, и снова оказался там самым молодым. И я помню, что каждый должен был играть что-то, приготовленное заранее, чтобы понять, везьмет ли она их на мастер-класс, и Дэвид был мал, он вошел, неся в руках большую сумку, полную нот, и она спросила "Что бы ты хотел сыграть?" А он ответил: "Все, что вы захотите, вы можете выбрать". И он положил все ноты перед ней. Я сказала себе "Ну хорошо, я позволю ему немного поблефовать, и посмотрю, как он справится с концертом Чайковского." Он взмахнул смычком и начал играть Чайковского. Все попадали на пол. Звук и подход к делу были настолько зрелыми, что никто не мог поверить в то, что перед нами всего лишь ребенок. Ида была одной из лучших скрипок этого века, и она, я думаю, была наиболее подходящим учителем для Дэвида, ведь он имел все задатки для того, чтобы стать виртуозным, ярким, сенсационным скрипачом. Она была единственной, кто добавил к тому, что у него уже было глубины, смысла, понимания, порядка, и это оказалось наилучшим сочетанием, о котором только могли мечтать и учитель и ученик. Почему он оказался таким талантливым? Ну, этот вопрос, скорее, стоит задать Богу. Я думаю, что подобные вещи находятся за гранью нашего понимания. Это либо есть, либо этого нет. Никто не может научить таланту. Его представили моему вниманию, когда ему было около двенадцати. Я тут же распознал в нем талант. И я помню, многие члены Берлинской филармонии были так же очень впечатлены после репетиции. И постепенно я привлек его к сотрудничеству. Я взял его в Вербье, на первый для него фестиваль. Он был очень зрелым мальчиком, несмотря на столь юный возраст, как и все одаренные дети. Играть с ним было легко. Он всецело владел собой. Зубин был первым человеком, который не критиковал, кто в самом деле уважал меня, даже не смотря на то, что я был очень, очень молодым артистом. Это много для меня значило, потому что он работал, да и сейчас работает, только с самыми-самыми великими музыкантами. И в четырнадцать играть с ним и для него, видеть, как он улыбается и на полном серьезе говорит "Молодец" "Браво", на меня это действовало успокаивающе, и каждый раз заставляло верить в то, что я делаю. Тогда пришел первый агент, был заключен первый контракт с Немецким Граммофоном и в прокат вышли первые компакт-диски, конечно же, последовало множество концертов и гастролей с разными оркестрами, и при этом он по-прежнему оставался всего лишь ребенком. Ему было тринадцать или около того, и Клаудио Аббадо бредил им, а Немецкий Граммофон был заинтересован в подписании контракта. Немецкий Граммофон заключил контракт прежде всего потому что Аббадо верил в него, и еще, ну вы знаете, сама идея найти молодого мальчика, который был бы настолько одаренным и при этом таким зрелым, готовым сотрудничать с лейблом. Я был настолько далек от всего этого бизнеса. Не знал, как у меня появился агент, долгое время я и понятия не имел, кто он такой, чаще всего я не имел представления, сколько зарабатывал, и еще я не знал, зачем заключил контракт с записывающей студией. Я также не отвечал за то, что должен был записать, и это меня бесило.

Я помню, мой отец как-то пришел на встречу в Немецкий Граммофон, и предложил записать все двадцать четыре Каприса Паганини, а я сидел там, четырнадцатилетний мальчишка, и думал про себя: "Неплохая идея, но я знаю только два".

Наверное, это было самым мощным давлением из всех, что я когда-либо испытывал. Любой скрипач знает, что играть Каприсы более или менее прилично, это одно, но когда тебе нет еще и пятнадцати, на тебя наседает первоклассная звукозаписывающая студия, а ты приходишь записывать материал, большую часть которого и не знаешь вовсе… это…очень и очень сложно. После Каприсов Паганини что-то в моем организме сломалось. Я не знаю что и почему. Я даже говорить об этом не хотел, потому что мне казалось, что все мои проблемы я должен хранить в тайне, что это глупо, понимаете? Когда у вас возникают проблемы, о них нужно говорить. Тогда я сильно ошибался. В течение примерно трех лет я давал концерты и репетировал, испытывая при этом невыносимую боль в руке, и это ужасно, когда любимое дело начинает причинять боль. Я чувствовал, что не могу найти выход, что все вокруг меня рушится. Айзек Стерн всегда был очень жестким и прямолинейным по отношению ко мне. Я не мог понять, нравлюсь ли я ему как исполнитель, или он думал, что я не достаточно хорош для него. Знаете, я как-то спросил у него после урока, когда мы остались один на один, "Почему вы всегда так резки в своей критике ко мне? я вижу, как вы учите других людей, и с ними вы милейший человек, почему вы не бываете таким со мной?" А он ответил "Меня не заботят другие". Это был самый большой комплимент из всех, что я получал за всю свою жизнь. А затем он пригласил меня на долгий-долгий разговор, здесь, в Вербье. Он длился два или три часа. Без моих родителей. Он сказал "Ты можешь прийти, но не приводи своего отца". Когда он стал старше, окончил среднюю школу, он должен был принять самостоятельное решение, сказать "Да, это именно то, что мне нужно, то, чем я хочу заниматься со стопроцентной уверенностью", и я думаю, что он сам выбрал свой собственный путь. Он никогда не говорил мне оставить родителей, но всегда говорил, что я должен искать свой собственный путь и слушать свой собственный голос и искать себя. И я знал, что всего этого я не добьюсь дома. Ему необходимо было сделать это самостоятельно. И он всегда любил Нью-Йорк. Он часто там бывал. Он ездил к Иде, когда она была в Нью-Йорке, ездил к Айзеку Стерну, а еще его старший брат учился в Штатах в то время. Я ушел из дома на 70 процентов из-за Перлмана, ну и на 30 просто из-за желания уйти. Когда я узнал, что Перлман открывает студию, это, ну знаете, подтолкнуло меня сделать шаг и придало уверенности в том, что я буду работать с человеком, которого крайне уважаю. Я впервые встретил Дэвида Гарретта, когда ему было… я точно не помню, двенадцать или тринадцать лет.

Я тогда играл концерт с Берлинской филармонией в Берлине и… они говорили: "Вы должны услышать этого ребенка, он потрясающий!" И я помню, он играл что-то из Моцарта и еще Каприс Паганини, и я был действительно невероятно впечатлен. Прежде всего, он отлично играл, и у него была вполне сформированная техника игры, но что произвело на меня еще большее впечатление, так это его особенная музыкальность в игре, несвойственная такому юному возрасту. Это не то, чему обычно учатся в первую очередь. Это приходит позднее, но он уже был очень и очень хорошим музыкантом, несмотря на молодой возраст. В нем было это… Он играл с чувством, знаете ли, с выражением, так что это мне очень сильно понравилось. Я должен сказать, что к Джулиарду за день не привыкнешь. Было так много всего… о чем я и понятия не имел. Обычная жизнь, как вести себя с людьми, как с ними разговаривать, как признать свои проблмы и рассказать о них, как высказываться о прошлом, для меня это было очень важно. наконец, говорить или повышать голос на кого-то помимо своих родителей. Когда он пришел повидаться со мной, мы не обсуждали технику игры или что-то вроде того, мы говорили исключительно о музыке. Просто о музыке, что он думает о ней, что собирается делать дальше, и так далее и тому подобное. Это был взрослый разговор, в общем-то. Я никогда особо не общался со студентами музыкального отделения. Я был как ребята с драматического и танцевального факультетов, энергичным, жизнерадостным, и мне был нужен позитивный настрой в Джульярде. Ну, я всегда болтался с ними, и конечно, так случилось, что я оказался тем, кто любит играть для людей. И в итоге я начал играть не только классические произведения для них, ну знаете, там постоянно проходили танцевальные мероприятия, и им нужна была музыка, и я всегда был готов обеспечить их той музыкой, которую они хотели. И это была не обязательно классическая музыка или музыка, написанная специально для скрипки. И я просто начал играть вещи, которые никто больше не играл или не хотел играть. Тогда я впервые признался, что мне нравятся все музыкальные направления. У меня было много друзей, которых я мог познакомить с классической музыкой, а они в свою очередь знакомили меня с другой музыкой и мне это нравилось. Думаю, именно с этого все и началось. Было много людей, которые говорили, что это никогда не сработает. Главу Universal Germany, например, я не буду называть имен, было чертовски сложно переубедить. Этот парень имел наглость сказать: "Мы понятия не имеем, куда это включить, это совершенно невостребованно, мы не продадим и пяти копий, я гарантирую" И это лишь один пример из десяти тысяч, когда люди говорили мне, что это не сработает, включая моих родителей, которые повторяли: "Это пустая трата времени, пустая трата сил, ты разрушишь свою музыкальную классическую карьеру". Я получил видео кассету с записью концерта, который назывался "A night at the proms" и там я увидел классического музыканта, одетого в маленькую шапочку и драные джинсы, я увидел великого мастера общения. Люди слушали классику в исполнении настоящего артиста. Прежде всего, я должен упомянуть Рика Блэски, потому что с самого начала именно он оказался человеком, сказавшим: "Ну хорошо, я продвину это". Дэвид приехал в Лондон, и я как бы должен был рискнуть и признаться ему, что я не любитель классической музыки, но у меня было своего рода виденье я просто хотел поделиться им со всеми, с кем только смогу, потому что знал, какой эффект он произвёл на меня. И я помню, как сглотнул с трудом, прежде чем сказал ему, что есть две вещи, которые я хотел бы услышать в его исполнении. Он посмотрел на меня, а я сказал "Танец Зорбы" из фильма "Грек Зорба" и "Дуэль на Банджо" из другого фильма, из "Избавления". Я немного подождал и неожиданно увидел улыбку на его лице, он сказал: "В самом деле? Никто никогда не предлагал мне сделать подобный репертуар". Рик Блэски, мой закадычный друг, пришел и сказал: "Я хочу поговорить с тобой о Дэвиде Гарретте", и я сказал: "Я его знаю, но не видел уже десять лет. Как у него дела?" А он говорит: "Ты не поверишь своим глазам". И он показал мне то видео, где Дэвид стоял на коленях, словно рок-звезда. Там была огромная толпа кричащей молодёжи, ну знаете, как будто это на самом деле был рок-концерт. Дэвид приехал в Лондон, мы поужинали и подписали соглашение, знаете, это было несложно. Я понимал, что парень был в самом деле хорош. Таким образом, мы подписали с ним контракт, вот так-то. В общем-то, он шоумен, и он делает всё, что, по его мнению, заводит публику, так что это здорово, это потрясающе. Если ему это нравится, пускай делает.

В этом нет ничего плохого. Он по-прежнему может быть замечательным классическим скрипачом и при этом играть рок, если это его радует. Почему бы и нет? Если бы у меня был дар, я, наверное, тоже играла бы рок. А почему нет? Вам нравятся его выступления, потому что он не высокомерный, это не в его профессиональном американском стиле эдакого парня из шоу-бизнеса. Вы знаете, с одной стороны на сцене он звезда, но с другой стороны, он как ваш брат. Его аранжировки действительно очень интересны. Они очень живые, ритмичные, это здорово, он по-прежнему проявляет потрясающую виртуозность. Это похоже на современную музыку. В ней есть энергия, движение. Каждый, кто посетил его первый концерт, купил билеты на второй, а потом и на третий, мы всегда вкладывали много денег и создавали более грандиозное и дорогостоящее шоу, чем ожидала публика. Мы всегда превосходили ожидания публики и это привело к тому, что из двух сотен наша аудитория выросла до пятнадцати тысяч, потому что в глазах публики Дэвид всегда был хорош. Он может завести куда большую аудиторию, по-прежнему оставаясь верным своему искусству, своим корням, классической школе, но при этом, позволяя невероятно широкой и молодой аудитории увлечься его музыкой. Самый главный вопрос, который я задал Дэвиду, был "Ты уверен, что хочешь этим заниматься? Ты же классический исполнитель, и если мы будем продвигать тебя в качестве звезды аранжировок, ты расстроишь многих в мире классики, ведь это жутко консервативный мир и эти люди, к сожалению, невообразимые снобы".

Я хочу сказать, очевидно же, что в своей жизни я слушал много разной музыки, и в какой-то момент захотел сыграть что-то, что мне нравилось. И он сказал: "Да неважно, я готов", он не собирался бросать классическую карьеру, он заработал себе имя и собирался продолжать устраивать большие концерты с оркестрами и давать сольные концерты по всему миру, но он и правда этого хотел, он хотел донести скрипичную музыку до новой аудитории. Редко бывает так, что музыканта принимают и как классического исполнителя, и в то же время как рок-артиста. Думаю, Дэвид всё ещё хочет и нуждается в том, чтобы его принимали как классического музыканта, и это говорит только в его пользу. Мне кажется, это важно, что людям он нравится, женщины его любят, мужчины терпят, думаю, вы бы никогда не ревновали, если бы ваша жена любила Дэвида Гарретта. Вы можете жить с этим легко. Я играю с камерным оркестром, собранным специально для фестиваля Вербье, состоящим из молодых, очень хороших исполнителей, это прекрасная возможность поработать с ними. Они очень взволнованы, как и я, и наш прекрасный дирижер Габор Такач. У него огромное сердце, он наслаждается тем, что делает. Он играет. Играет по-настоящему. Он делится радостью, он любит своё дело. Он аж весь светится. Я. я понимаю, почему он так популярен, и на самом деле то, что он делает, это огромная задача, потому что он приводит молодежь к классической музыке. Хороший дирижер всегда должен знать скрипичную партию, и очевидно, партию солиста, как и все остальные партии в оркестре. Конечно, если у вас дирижирует скрипач, вы уверены, что он знает, где ноты, и очень хорошо понимает сольную партию. У меня есть дочери, одной девятнадцать, другой двадцать один, когда-то лет в шесть, они мне сказали: "Папа, нам не нравятся концерты классической музыки, потому что там очень чопорные люди играют для чопорных людей". А теперь совершенно наоборот, они придут на концерт, это мои-то дочери, потому что Дэвид выйдет на сцену, и он действительно любит свое дело, искренне, глубоко. Я думаю, это замечательно, и если он привлекает публику, то это просто фантастика. Я только что видела, как Дэвид Гарретт играл на концерте, на фестивале Вербье, с целым оркестром, и я приехала сюда специально, чтобы увидеть его. Он понравился мне потому что, прежде всего он гораздо круче обычных скрипачей. Мне нравится, что он сочетает поп-музыку с классической. И я смотрела его на YouTube и думала о том, какой же он классный. Он сыграл все свои обычные партии, от классических произведений, которым он стремится придать немного модерновости, до классического рока. Мои бабушка и дедушка, им около восьмидесяти пяти девяноста лет, оба были очень довольны музыкой, это было неожиданно. Раньше я никогда не слышала ничего подобного. Это здорово, видеть, что его юные зрители, его поклонники ходят именно на классические концерты, это то, чего мы и хотели. Я имею ввиду, что все мы пропагандируем классическую музыку, а она теряет своих поклонников из года в год. Нам необходимы новые зрители, и с этой точки зрения он очень нам помогает, чем популярнее он, тем лучше это для нас.

Я знаю Дэвида с тех пор, как ему было тринадцать, на самом деле, сейчас мы встретились на записи, спустя целых восемнадцать лет. Я работал тогда с Израильской филармонией на фестивали Вербье с Айзеком Стреном, и Дэвид, как вам известно, был тогда учеником Айзека, и я помнил его тринадцатилетним. Мне действительно очень нравилось работать с ним, потому что он не просто дирижировал, он привносил в это дело свой собственный стиль, свое видение. Конечно, мы не всегда с ним соглашались, но не обязательно же со всем в жизни соглашаться. С ним было не скучно, и мне это нравилось.

Между нами не было напряжения, а было очень хорошее общение, в котором каждый мог свободно выражать собственные мысли, и я думаю, именно поэтому нам так нравилось работать друг с другом, не потому что мы понимали, что оба хороши в том, что делаем, а потому, что мы уважали вклад каждого в общее дело. Он настолько един со своей скрипкой, полагаю, если бы он спросил сам себя, не думаю, что он отделил бы скрипку от своего тела.

Она естественное продолжение его тела, его мысли, его голос, если угодно.

Вы знаете, говоря о музыкантах и их отношениях с инструментами, я вспоминаю один роковой вечер, когда мы были в Барбикане, и он упал навзничь, прям на свою скрипку, и вы знаете, как стало известно, она раскололась в шести местах, и я помню, кажется, это была его мама, она спросила "Дэвид, ты в порядке?" А он ответил "Да забудь обо мне, что со скрипкой?" И я помню, позднее он говорил мне, что находился в полнейшем шоке, его слова были такими: "Я почувствовал, что потерял спутника жизни" Совершенства достичь невозможно, но можно работать над собой и усердно трудиться, чтобы стать ближе к нему настолько, насколько хватит твоих сил. Совершенство это и есть в основном стремление к нему каждое мгновение, каждый новый день, потому что как только ты становишься довольным собой, исчезает мотивация двигаться вперед. Таким образом, даже в том, что кажется идеальным, стоит искать ошибки, и вероятно именно это поможет приблизиться к совершенству.

Теги:
предание пятидесятница деяние апостол Фаддей Варфоломей свет Евангилие Армения Библия земля Арарат книга дом Фогарм Иезекииль просветители обращение христианство место начало век проповедь просветитель Патриарх времена царь Тиридатт Аршакуни страна провозглашение религия государство смерть церковь святой видение чудо сын город Вагаршапат Эчмиадзин руки золото молот указ место строительство архитектор форма храм престол иерархия центр группа восток история зарождение организация сомобытность автокефалия догма традиция канон собор вопрос формула слово натура одна семь танство крещение миропамазание покаяние причащение рукоположение брак елеосвящение Айастан нагорье высота море вершина мир озеро Севан площадь климат лето зима союз хайаса ядро народ Урарту племя армены наири процесс часть предание пятидесятница деяние апостол Фаддей Варфоломей свет Евангилие Армения Библия земля Арарат книга дом Фогарм Иезекииль просветители обращение христианство место начало век проповедь просветитель Патриарх времена царь Тиридатт Аршакуни страна провозглашение религия государство смерть церковь святой видение чудо сын

<<< Я тоже, я тоже себя обожаю.

Они знают, что ты здесь. >>>