Христианство в Армении

Заключите меня в скорлупу ореха, и я буду чувствовать себя повелителем бесконечности.

Джон Кастл, Фернандо Рей, Кармен Сивилла, Хуан Луис Гальярдо и Фредди Джонс Оператор Риккардо Наваррете, Композитор Джон Скотт, Режиссер Чарльтон Хестон. Энобарб! Как жизнь, друг Эрос? Где Марк Антоний? В саду гуляет. Здесь плохие новости.

Он выслушает тебя лично. Я отнесу это ему. Когда меня ты вправду любишь, то насколько? Ничтожна та любовь, которая доступна измеренью. Я знать хочу пределы, до которых любимой быть могу. Так поищи другой земли, найди другое небо. Ты. Нет, чересчур безумствует наш вождь. В его груди воинственное сердце, что в схватках битв великих разрывало застежки лат, утратило свой нрав и сделалось отныне опахалом, чтобы страстный пыл цыганки охлаждать. Смотри и ты увидишь, что третий столп вселенной стал шутом развратницы. Известия из Рима, повелитель. Что за известия из Рима? Пусть Тибр размоет Рим! Пусть рухнет свод империи громадной, мне место здесь. Все царства прах, земля. Все благородство жизни вот в чем. Не мешай нам. Ужель так Цезарем пренебрегает он? Порой, когда перестает он быть Антонием, утрачивает он те качества великие, которых не должен бы лишаться никогда. Алексас, несравненный Алексас, где тот предсказатель, которого ты так расхваливал царице? Предсказатель! Так это он? Тебе-то все известно? Я в бесконечной книге тайн природы могу читать отчасти. Свою ладонь ему ты покажи. Добрый человек, дай мне счастья. Я не даю, а только предсказываю. Так предскажи. Ты будешь далеко прекрасней, чем теперь. Наверное, я располнею. Предскажи мне какое-нибудь особенное счастье. Пусть в одно утро я сделаюсь женою и вдовою трех царей; пусть в пятьдесят рожу ребенка, я выйду замуж за Октавия Цезаря и сделаюсь равною моей повелительнице! Переживешь ты ту, которой служишь. Превосходно, долголетье мне слаще инжира. В твоем прошедшем времена светлее, чем те, что впереди. Убирайся, прощаю тебя только потому, что ты колдун. Сперва твоя супруга, Фульвия, вышла в поле. Чтоб идти на брата моего, на Луция? Едва закончилась их распря, они на Цезаря, соединяясь, восстали. Что дальше?

Есть хуже весть? Известия дурные вредят тому, кто их передает. В глазах глупца иль труса. Продолжай! Что минуло, с тем я уже покончил. Кто говорит мне правду, хотя бы смерть была в его словах, того готов я слушать благосклонно. Лабиен дурная весть! с парфянским войском занял всю Азию от берегов Евфрата; от Сирии до Лидии, до самой Ионии победные знамена он развернул, а между тем. Антоний, желаешь ты сказать. О, повелитель. Ну, говори, не бойся, не смягчай молвы, зови так точно Клеопатру, как в Риме там её зовут. Известия из Сикиона? Фульвия, жена твоя, скончалась. В Сикионе. Скончалась великая душа. И я желал так этого! Но часто желали бы мы снова овладеть тем, что сперва с презреньем отвергали. Она теперь мне дорога, когда ее уж нет. О, эту связь с царицей-чародейкой мне следует порвать. Энобарб! Что повелишь, властитель? Я должен как можно скорее отправиться отсюда. Этим мы убьем всех наших женщин.

Мы видим, как убийственно действует на них всякая холодность, а наш отъезд будет для них смертью. Я должен отправиться. Если это настоятельно необходимо, то пускай себе женщины умирают. Было бы жаль бросить их из-за пустяков, но в виду какого-нибудь важного дела, они не стоят никакого внимания. Клеопатра тотчас умрет, едва прослышит о твоем намерении; я раз двадцать видел, как она умирала от менее важных причин.

Я думаю, что в смерти есть какой-то пыл, возбуждающий в Клеопатре любовную страсть. Она невообразимо хитра. О нет, повелитель, её страсти сделаны из чистой любви. Мы не можем назвать её слезы просто ветром и водой, это были ураганы сильнее тех, о которых упоминают календари. Лучше бы я никогда её не видел. Тогда вы бы не узнали величайший шедевр в мире. Фульвия мертва. Господин? Моя жена мертва. Фульвия? Принеси благодарственную жертву богам. Если бы на свете не было других женщин, кроме Фульвии, ты мог бы о ней горевать. Но теперь у тебя есть утешение. Дело, которое началось из-за неё в Риме, не терпит моего отсутствия. А дело, начатое тобой здесь, не может обойтись без тебя, особенно дело с Клеопатрой, которое зависит от твоего пребывания в Египте. Довольно вздор болтать. Не только смерть жены, но также письма многих моих друзей. Там Секст Помпей восстал на Цезаря; он властвует над морем. Уведомь наших начальников о том, что мы решили. Здравствуй, Лепид. Вот, что мне пишут из Александрии: рыбачит, пьет, пирует по ночам. Приема посол с трудом добился у него, едва-едва он вспомнить удостоил товарищей. В нем виден человек, в котором все людские недостатки совместились. Благородный Октавий! Недостатки Антония подобны звездам в небе, сияющим тем ярче, чем черней ночная тьма; они в нем от природы скорее, чем от воли; бросить их скорее он не может, чем не хочет. Ты слишком добр. Допустим, что не грех покоиться на ложе Клеопатры. За миг веселья царством заплатить. С рабами пить, иль средь бела дня по улицам шататься в пьяном виде иль драться выходить со сволочью, воняющею потом пусть это все Антонию прилично. Хоть создан быть на редкость должен тот, кого оно не может опозорить.

Но для своих безумств позорных он уже ничем не сыщет оправданья, когда его пустой и легкий нрав на нас тяжелым бременем ложится. Снова новости. Благородный Цезарь, исполнены веления твои. Помпей владеет морем, и, кажется, что теми он любим, что Цезаря боятся только. Я это мог предвидеть. Чуть судно из гавани успеет выйти в море, едва его заметят, как оно захвачено. Именем свои Помпей сильней, чем войском. О, Антоний, оставь свои роскошные пиры! В то время, как бежал ты из Мутины, и голод по пятам преследовал тебя, ты с ним боролся, пил конскую мочу и воду луж вонючую, которой не могли бы и звери пить. Ты ел такое мясо, которого уж вид один иным смертелен был и это все ты вынес. Да, жалок он. Пускай бы стыд заставил его спешить сюда, а нам пора уж выступить. Бездействием своим мы лишь даем усилиться Помпею. На завтра я узнаю и тебя уведомлю какие силы можно мне выставить на море и на суше. Конечно, это долг мой. До свиданья. До свиданья, повелитель. Когда богам присуща справедливость, то правому помочь они должны. Когда их милость отсрочена, то это не отказ.

Уверен я в успехе, так как любит меня народ; я властвую над морем; могущество мое растет. Антоний все пирует там, в Египте, не выйдет он за двери для войны; Октавий Цезарь собирает деньги там, где сердец лишается. Лепид обоим льстит, но никого не любит. Он с Цезарем уж выступил в поход, и много войск ведут они с собою. Откуда взял ты это? Это ложь. От Сильвия. Он грезит: мне известно, что в Риме ждут Антония они. Но пусть уста твои, о Клеопатра, украсятся всей прелестью любви, свяжи развратника на поле шумных пиршеств. Пусть Клеопатра умело разжигает неутолимый аппетит. Здравствуй, Варрий! Важнейшее известье Антония ждут с каждым часом в Рим. Менас, я не думал, что для такой незначащей войны наденет шлем влюбленный этот бражник. Как воин он в два раза превосходит двух остальных. Удалось исторгнуть из объятий египетской вдовы нам сластолюбца, что в похотях своих неутомим. Не думаю, чтоб Цезарь и Антоний поладили: Антония жена умершая немало наносила Октавию вреда, а брат так тот с ним воевал. Не знаю, Менас. Когда бы мы не выступили против их всех троих, наверное, они схватились бы друг с другом. Когда бы ты, любезный Энобарб, уговорил вождя, чтоб он был ласков и терпелив в речах. Я буду умолять, чтоб отвечал он, как ему прилично: когда его рассердит Цезарь пусть на Цезаря он смотрит с небреженьем, крича, как Марс. Но ведь теперь не время для частных ссор. Добро пожаловать в Рим. Благодарю. Садись, господин. Я слышал, что смысл дурной ты придаешь тому, в чем нет ничего дурного. Насмешки я достоин был бы, если б из ничего я счел бы себя обиженным; тем более когда б я дурно о тебе отзывался в том, что меня касаться не могло. Ну а мое в Египте пребыванье касалось ли тебя? Не больше, чем тебя мое здесь, в Риме. Твоя жена, твой брат вели войну против меня; ты был предлогом к бунту. Ошибся ты, ни разу в этом деле мой брат меня не выставлял. Если хочешь ты как-нибудь скроить предлог для ссоры из лоскутков, так поищи чего-нибудь другого. Но сам из лоскутков скроил ты оправданье. Нет, вовсе нет. Я союзник твой и в этом деле. Ты свою нарушил клятву. Но Цезарь. В чем никогда меня не упрекнешь. Цезарь. Нет, Лепид, оставь его, пусть говорит; священна честь, которой лишился я, как утверждает он. Ну, продолжай. Какую клятву, Цезарь? Доставить мне оружие и помощь, когда они потребуются мне. В том и другом ты отказал. Скорее беспечен был. Это правда, что Фульвия здесь подняла войну, желая, чтоб оставил я Египет. И вот я сам, причина той войны, извиняюсь, насколько мне достоинство мое в таких вещах смиряться позволяет. Вот это речь прекрасная. Нельзя ль вам прекратить все эти перекоры?

Едва ли мы останемся друзьями. Когда б я знал, каким нас обручем связать бы можно было, я б за ним пошел на край вселенной. Дай мне слово, Цезарь. Говори, Агриппа. Есть у тебя по матери сестра, Прекрасная Октавия; Антоний теперь вдовец. Остерегись, Агриппа. Когда б ты был услышан Клеопатрой, ты б заслужил вполне от ней упрек за дерзость. Но я не женат; позволь мне выслушать Агриппу. Чтобы дружба упрочилась меж вами навсегда, и братьями вы сделались; чтоб вам сердца связал нерасторжимый узел, с Октавией вступи, Антоний, в брак. По красоте она имеет право быть замужем за лучшим из мужчин, а качества ее души и сердца превыше всех похвал. Все ваши мелкие раздоры исчезнут. Ответит ли на это Цезарь? Прежде он должен знать, что скажет Марк Антоний. А если б я сказал: "Пусть будет так", какая власть поддержит план Агриппы? Власть Цезаря. С этих пор пусть нашими сердцами руководит лишь братская любовь, господствуя в великих наших планах. Дай мне руку.

Вот рука моя. Возьми Октавию, которую люблю я так горячо, как только может брат любить сестру. Да здравствует она, чтоб для сердец и для владений наших служить звеном союза. В добрый час! С Помпеем я не думал воевать: недавно он мне оказал так много любезностей. Нам следует спешить против Помпея; не то он сам пойдет на нас. В окрестностях Мизенума. А много с ним войска? Да, и все растет оно, а морем он владеет совершенно. О, если б нам сперва поговорить! Так поспешим; но прежде покончим то, о чем была тут речь. С огромной радостью. Пойдем сейчас к сестре. Я провожу тебя. Почтенный Энобарб, с приездом из Египта! Здравствуй, Агриппа. Коль красота и ум, и скромность могут остепенить Антония, то клад ему в лице Октавии достался. Хармиана! Дай мне питья из мандрагоры. чтобы проспать все время отсутствия Антония. О нем ты слишком много думаешь, царица.

Он изменил! Я думаю, что нет. Эй, Мардиан, послушай! Что угодно? На этот раз не пение твое: мне угодить ничем не может евнух. Ты любить способен ли? Способен. В самом деле? Не в деле, нет. Но у меня есть бешеные страсти: я думаю порой о том, что Марс проделывал с Венерой. Хармиана, где он теперь? Стоит он или ходит, или сидит иль едет на коне? Счастливый конь Антония он носит! Конь, будь ретив, известно ли тебе, кто твой седок? Атлас, держащий землю. Прежде, чем сражаться, объяснимся. Мы заранее послали тебе в письме условия свои, скажи нам: не могут ли они унять твой меч и множество отважной молодежи, что иначе погибнет здесь, вернуть в Сицилию? К вам речь моя троим, властители единственные мира и главные наместники богов!

Вооружил свои суда я, с их помощью задумал покарать я злобный Рим за ту неблагодарность, что высказал он моему отцу. Все это здесь не к месту, все из прошлого; а скажи, как смотришь ты на наши предложенья. Да, в этом суть. Сицилию вы предложили мне с Сардинией; затем я должен море очистить от разбойников, прислать в Рим столько-то пшеницы. Коль на это соглашусь должны мы разойтись все по домам. Вот наше предложенье. Я прежде вас пришел сюда, готовый принять его. Но на тебя, Антоний, отчасти я сердит. Должен ты узнать, что мать твоя, когда твой брат и Цезарь вели войну друг с другом, удалилась в Сицилию и дружеский приют там у меня нашла. Я слышал это и выразить готовился тебе глубокую за это благодарность. Дай руку мне. Не думал я, что встречу здесь тебя. Постели на востоке так мягки; но благодарю тебя, что ты меня оттуда вызвал раньше, чем я желал: я выиграл чрез это. Как хорошо, что встретились мы здесь. Должны мы пир задать друг другу. Лучше вынем жребий но первый иль последний, все же ты нас превзойдешь своею тонкой кухней египетской, я слышал, Юлий Цезарь там растолстел, от тамошних пиров. Ты много слышал. И сверх того, я вот что слышал: будто Аполлодор носил. Что носил? Он к Цезарю в перинах приносил известную царицу. Я тебя теперь узнал. Как поживаешь, воин? Никогда против тебя не чувствовал я злобы. А храбрости твоей в бою всегда завидовал. Не очень я тебя любил, но все ж хвалил. Всех вас прошу я на мою галеру. Властители, предшествуйте. Что до меня, я жалею, что драка превратится в попойку. Помпей просмеет сегодня свое счастье. Если так, то ему уже не воротить его плачем. Это верно. Мы не ожидали найти здесь Марка Антония. Скажи, он женат на Клеопатре? Сестру цезаря зовут Октавией. Да, она была замужем за Гаем Марцеллом. А теперь она жена Марка Антония. Может ли это быть? Это правда. Значит, Цезарь и он соединены навсегда. Я воздержался бы от подобного заключения. Октавия скромна, спокойна и молчалива. Кто не желал бы иметь такую жену? Только не Марк Антоний. Он снова пожелает египетского яства. Пожалуй, что так. Но не пора ли нам на корабль? Вот так у них ведется это, Цезарь: отметки на одной из пирамид. Говорят, египетские змеи выводятся в тине действием солнца. Вина! За здоровье Лепида! Помпей, одно слово. Что там? Говори мне на ухо. Нет, встань из-за стола и выслушай меня. Одно лишь слово. Постой немножко. Пью за Цезаря. Благодарю тебя. Повесься ты! Прочь от меня и делай, что велят. Хотя бы во вниманье к моим заслугам выслушай меня. Встань с места. Ты с ума, должно быть, спятил. Желаешь быть властелином вселенной? Что такое? Желаешь быть властелином вселенной? Два раза я спросил.

Но как же это случится может? Здесь у тебя три властелина мира, соперники твои, на корабле. Позволь мне якорь отрубить; когда же мы выйдем в море, перережь им горла, и все твое. Вот что. Ты это мог бы сделать, не говоря. Когда б такой поступок я совершил, то это было б гнусность, а если ты, то добрая услуга. Исполни ты его, мне не сказав со временем его бы я одобрил, теперь его я должен осудить. Снеси его на берег, это выпью я за него. Как думаешь, мой повелитель, не проплясать ли нам вакханалий египетских? Прошу тебя, потешь нас, храбрый воин. Давайте, веселей, лови, лови Клеопатру! Не кончить ли? Покойной ночи, мой добрый брат, позволь тебя увести. На берегу померяюсь я с вами. Спокойной ночи. Само собой. Дай руку. О, Антоний, мы с тобой друзья. Спускайтесь в лодку. Осторожней, чтоб не упасть. Эй. Барабаны, флейты ну! Пусть все слышат, как мы прощаемся с великими людьми. Я музыки желаю. грустной пищи влюбленных душ. Нет, в шары с тобой сыграем, Хармиана, иди сюда. У меня болит рука, уж лучше с Мардианом ты поиграй. Что с женщиной играть, что с евнухом. Желаешь ли, мой милый, играть со мной? Сыграю, как умею. Но я уже раздумала играть. Мы пойдем к реке и там под музыку стану обманывать я красноперых рыб, пронзать крючком их слизистые жабры и каждый раз, как вытащу одну, воображать, что это мой Антоний и говорить: "Ага! Попался, друг!" Вот весело-то было, как ты с ним раз об заклад на уженье побилась: твой водолаз на крюк его повесил соленую уж рыбу; с торжеством её Антоний вытащил! Тот день, о времечко! Из Италии. Что? Антоний умер? Если ты скажешь "да", то ты убьешь царицу; но если он свободен и здоров вот золото тебе. Да, он здоров. Я золота прибавлю! Но слушай, раб, о мертвых иногда мы говорим: "Теперь они здоровы". Коль этот смысл теперь в твоих словах, то золото я повелю расплавить и влить в твою зловещую гортань! Но выслушай, царица. Говори, я слушаю. Но у тебя лицо добра совсем не предвещает. Царица, благоволишь ли выслушать меня? Мне хочется сперва тебя побить. Скажи, что он жив, здоров, друг Цезаря и у него не в рабстве. Царица, он здоров. Прекрасно. Друг Цезаря. Ты честный человек. Он с ним дружней, чем был когда-нибудь. Потребуй от меня богатства. Мне это "но" не нравится. Прошу тебя, выкладывай мне в уши хорошее, дурное весь запас. Друг Цезаря ты говоришь? Здоров? Свободен? Нет, я не сказал "свободен". С Октавией он связан. Чем? С какою доброй целью? Чтоб ложе с ней делить. На ней женился он. Пусть на тебя зараза нападет! Вон, гнусный негодяй! Твои глаза я выбью, все волосы я вырву у тебя! О, пощади, царица! Я вестник лишь, не я устроил брак! Скажи мне, что и не было его; я целою провинцией за это пожалую тебя. Но он женат, царица! Негодяй! Конец тебе, ты зажился на свете! Царица, приди в себя, тут нет его вины. Гром иногда разит и невиновных. Пусть Нил зальет Египет! В злобных змей пусть кроткие создания превратятся! Верни раба; хоть я и взбешена, но все же я кусать его не стану. Зови! Боится он сюда и показаться. Не трону я его. Вот эти руки унизились: прибила я раба. Поди сюда, любезный.

Хоть и честно, но всегда нехорошо являться с дурною вестью. Так он женился? Сказавши "да", чрез это ненавистней ты для меня не станешь, чем теперь. Женился он, царица. Гнев богов рази тебя! Все на своем стоишь ты? Ужель мне лгать? О, как желала б я, чтоб ты солгал, хотя бы половину Египта Нил волнами затопил! Горе мне! Прости меня, Царица! Женился он? Да, на Октавии.

Уйди, товар, что ты привез из Рима, уж слишком дорог для меня. О, Ира, Хармиана! Теперь прошло. Алекс, иди к гонцу, вели ему наружность описать Октавии, ее лета, характер, да не забудь спросить его о цвете ее волос и принеси ответ. Пусть навсегда исчезнет он. Вели Алексасу не позабыть спросить гонца о росте Октавии.

Превознося Антония, порой я Цезаря не в меру унижала. И много раз. За то и поплатилась. Ты самого меня большую часть берешь с собой; в ней и меня люби. А ты, сестра, такой супругой будь, какой тебя я в мыслях представляю. Сила богов сделала из меня посредницу между вами. Я буду тем цементом, что скрепит твердыню вашей дружбы. Антоний! Если оба не будем мы Октавию лелеять, то лучше б мы могли любить друг друга без этого звена. Не оскорбляй меня своим обидным недоверьем. Я все сказал. Ну что ж теперь, расстались свояки? Покончили с Помпеем, он уехал, и договор скрепляют триумвиры. Октавия все плачет: жаль расстаться ей с Римом; Цезарь грустен, а Лепид оправиться не может от попойки Помпеевой. Пусть боги тебя хранят и склонят сердце римлян служить твоим намереньям. Прощай, любимая сестра, прощай! Пусть боги хранят тебя! Мой благородный брат! В её глазах апрель, весна любви, а слезы дождь весенний. Тебя я оставлять не буду без известий. Будь весела. Идем. Довольно же. Я буду спорить в силе любви с тобой; вот обнял я тебя, затем прощай и будь храним богами. Прощай, будь счастлив. Пусть сонмы звезд прольют свой свет на путь ваш. Прощайте, прощайте. Где посланец? Боится он войти. Пускай войдет. Войди сюда, любезный. Поди сюда поближе. Великая царица! Видел ты Октавию? Да, грозная царица. В Риме раз ее лицо я видел, с Антонием и братом шла она. Что, высока она, как я? О нет, царица.

А слышал ты, как говорит она? И громкий ли у ней иль тихий голос? Совсем глухой, я слышал речь ее. Это не совсем красиво, он любить ее не сможет очень долго. Ее любить! О, это невозможно. Я думаю: при голосе глухом и карлица! А есть в её походке величие? Припомни, если только величье ты видал когда-нибудь. Она ползет. Это правда? Да. Если я способен наблюдать. В Египте нет и трех людей способнее для этого. Да, он весьма смышлен, как вижу я. Покуда ничего хорошего в ней нет. Он судит здраво. Превосходно. А можешь ли сказать, примерно сколько ей лет? Уж вдовою она была. Вдовою? Хармиана, слышишь? Ей будет тридцать лет. Не помнишь ли её лица? Оно продолговато или кругло? Кругло, до безобразья. Большей частью, глупы те, кто имеют круглое лицо. А цвет волос? Он темный. Лоб у ней так низок, точно сделан по заказу. Вот золото тебе; да не сердись за прежнюю мою суровость.

Я думаю тебя послать опять я нахожу тебя способным к делу. Готовься же в дорогу; наши письма написаны. Полезный человек. Да, он толков. А, по рассказам, в этой твари нет ничего такого. Он где-нибудь величие видал и должен знать. Видал ли? О Исида! Когда тебе так долго он служил! Все может уладиться. Долг и мои обязанности будут порой меня с тобою разлучать. Тогда, склонив колени пред богами, все буду я молиться о тебе. Не читай, Октавия, в молве моих пороков.

Сбивался я с пути, но с этих пор не уклонюсь от правил. Доброй ночи. Спокойной ночи. Когда ты умолял меня тебе позволить остаться здесь, в моих глазах, в губах ты видел вечность, в дугах бровей блаженство. И много-много раз. Ну, плут, небось тебя в Египет тянет? Ах, если б мне никогда не выезжать оттуда, а тебе не приезжать туда! Чья судьба вознесется выше: моя или Цезаря? И потому при нем не оставайся. Твой демон велик, могуч и нет ему соперника, пока дух Цезаря не явится с ним рядом; твой дух при нем трепещет, старайся же, чтоб достаточно пространства было между вами. Не говори об этом больше. Я лишь тебе, и повторю, быть может, при случае лишь одному тебе. Какую б ты игру с ним не затеял ты проиграл: назло расчетам он побьет тебя своим врожденным счастьем. При нем твой дух боится поступками твоими управлять. Нет Цезаря и стал велик он снова. Скажи Вентидию, чтобы пришел ко мне. Он сказал мне правду: теряется совсем моё искусство пред счастием его. Вентидий! Потеряв честь, утрачу я себя. Господин. Ты в Парфию, приказ тебе готов. Иди за мной и ты его получишь. Два дня в запасе. Хорошо, господин. Для моего спокойствия вступил я в этот брак, но сердцем на Востоке. И весело в Египте жили вы? Да уж, было дело. Для каких-нибудь двенадцати персон восемь жареных кабанов на завтрак? Бывало и побольше. Если молва справедлива, то Клеопатра великолепна. Она овладела сердцем Марка Антония с первой же встречи. На берегу реки Кидны? Она была поистине обольстительна. Я расскажу. Блистала на воде, как светлый трон, галера Клеопатры; её корма из золота была, а паруса пурпурные так были пропитаны благоуханьем чудным, что ветры к ним любовью томились; серебряные весла били в такт под звуки флейт и заставляли воду бежать быстрей, за ними вслед, как будто в удары их влюбилась она. Что до самой царицы, то пред ней убоги все и жалки описанья. В своем шатре из золотой парчи, прекраснее, чем то изображенье Венеры, где природу превзошла Фантазия, царица возлежала. Два мальчика прелестных с двух сторон, подобные смеющимся амурам и с ямками на пухленьких щеках, лилейные ей щеки обвевали. Находка для Антония! Кругом прислужницы ловили взгляд её и делали красивые поклоны; одна из них стояла у руля и правила; и шелковые снасти вздымались от прикосновенья ручек, по нежности похожих на цветок. От корабля исходил невероятный, невообразимый аромат. Из города навстречу ей народ весь высыпал. Антоний одиноко средь площади торговой восседал на троне и свистел в пустынный воздух, который сам готов был улетать, чтоб созерцать царицу. Прелестница-царица! Усыпила меч цезаря Великого она. Теперь её Антоний должен бросить.

Нет, никогда её он не оставит: её краса не блекнет от годов, привычкою исчерпать невозможно в ней дивного разнообразья чар, и между тем как женщины другие, питая, и насытить могут страсть, царица лишь усиливает голод, чем более желает утолить. В ней гнусное становится прекрасным степенные жрецы, и те её, при всем беспутстве, прославляют. Ты царь царей, ведь с улыбкой миновал ты все ловушки. О, ты как день земной. Обними меня. Октавия! Октавия! Зачем пришлось мне называть тебя покинутой? Нет, Цезарь, не пришлось. И у тебя на это нет причины. Моя сестра, жена Антония, пришла ты слишком тихо. О, благородный брат! Антоний развращенный мог оттолкнуть тебя. О, правда ли? За ним я наблюдаю, и о его делах на крыльях ветра доносятся известия ко мне. Где он теперь? В Афинах? Нет, сестра, жестоко так обманутая, нет. Его к себе сманила Клеопатра. Все творит он из презренья к Риму. В Александрии он серебряный помост велел устроить на площади; на этом возвышении они вдвоем сидели с Клеопатрой. Он отдал ей Египет, объявил царицею самодержавной. Публично? Да, на площади для игр. Об этом Рим нужно известить. Народ уж знает это и получил он также обвинения со стороны Антония.

Кого же он обвиняет? Цезаря: что мы, Сицилию отнявши у Помпея, часть острова не отдали ему; что я судов ему не возвращаю, которые я занял у него. И бесится на то, что исключен Лепид из триумвиров, и говорит, что, исключив его, я удержал и все его доходы. Ответить нужно. Я написал ему, что из моих завоеваний я долю дам ему, с тем, чтоб и он отдал такую же часть. На это он никогда не согласится. Ну так и я ему не уступлю. Империю он ввергает в бездну. Теперь у мира две звериных пасти. И сколько ты им пищи не бросай, одна из них другую загрызет. Я отплачу тебе, не сомневайся. Но за что? Ты против моего желанья был участвовать в походе, говорил, что это неприлично. Война ведется против нас, так почему не быть при ней нам лично? Присутствие твое собьет Антония, наверно, с толку. Оно лишит Антония ума и мужества, которые не след терять в подобные часы. Уж в Риме ходит слух, что будто бы орудуют войной прислужницы твои и евнух твой. Чтоб Рим твой провалился! В войне и я участье принимаю, я как глава Египта в ней явлюсь и действовать там буду, как мужчина. Не возражай, от вас я не отстану. Я кончил. Вот и повелитель. Не странно ли, Канидий, что, начав с Вриндизия свой путь и от Тарента, все море Ионийское успел он уж переплыть и овладел Ториной? Ты слышала ль? Быстрота все более ленивых удивляет. Вот нагоняй хороший. И мужчина не всякий бы так дельно упрекнул за медленность. Канидий, мы сразимся с ним на море. Конечно! Где ж еще? Но почему ж на море? Он на морской нас вызывает бой. Ты тоже звал его на поединок. И у Фарсал, где Цезарь и Помпей сражались. Но Цезарь предложений, для него невыгодных, не принял: так и тебе бы нужно поступить. Твои суда убоги снаряженьем, матросы там и вовсе пастухи.

У Цезаря ж во флоте моряки, которые не раз дрались с Помпеем, их корабли легки, твои же нет, и ничего постыдного не будет в отказе с ним сразиться на воде, коль ты готов его на суше встретить. Нет, на море! Так поступив, пренебрежешь ты славой первейшего вождя, которую ты приобрел на суше; произведешь расстройство ты в войсках, что так сильны особенно пехотой. Я на море сражаться буду с ним. Я шестьдесят имею кораблей, а лучше их и Цезарь не имеет. А если там потерпим неудачу, на суше мы сражение дадим. Мы на корабль. Что скажешь, храбрый воин? Повелитель! Сражения морского не давай, гнилым доскам напрасно не вверяйся. Ужели ты сомненье стал питать вот к этому мечу и к этим ранам? Египтяне и финикийцы пусть полощутся; мы на земле привыкли врагов, схватясь грудь с грудью, побеждать. Ну, идем! Мне кажется, клянусь я Геркулесом! я прав. Да, прав. Но вождя ведут другие, и женщинам мы служим. Агриппа? Повелитель? Не нападай на суше, береги свои войска в сохранности, пока мы на море с врагами не покончим. От указаний в этом свитке не отступай и помни: от этого зависит наш успех. Отходим, зашли мы слишком далеко. Царица убегает! Подняла паруса! Отступаем! Отступаем! Нет, нет, все нет. Не сражаться на море! На море наше счастье идет ко дну. Боги и богини! Мы большую часть мира потеряли по глупости! Процеловали мы провинции и царства! Как идет сражение? На нашей стороне как бы чума пятнистая напала. Как раз в разгаре битвы, когда, верней одолевали мы, беспутная египетская ведьма вдруг паруса галеры подымает и наутек! Как в летний зной корова, которую вдруг овод укусил. Я видел это, у меня в глазах от зрелища такого помутилось. И жертва чар её, Антоний наш, затрепетал крылами и полетел, как селезень за уткой, за нею вслед. Самих себя так нагло не срамили ни мужество, ни опытность, ни честь. Наша победа на море потонула.

Будь полководец наш таким, каким он знал себя, все шло бы, как следует, своим постыдным бегством он подал нам губительный пример. Ужель дошло до этого?

Ну, значит, поистине, "спокойной ночи" нам. Свои войска я Цезарю отдам, шесть уж царей пример мне показали, как следует сдаваться. Я покуда последую за раненой фортуной Антония, хотя рассудок мой и восстает против меня за это. Вы слышите, земля мне запрещает ходить по ней носить меня ей стыдно. На этом свете я так запоздал, что потерял дорогу, и навсегда. Меня оставьте, к Цезарю бегите. Бежать? Не я. Нет, нет, нет. Посмотри сюда, повелитель. О добрая повелительница! Господин, господин! Позорнейшим поступком запятнал я честь мою. Мой господин! О, до чего ты довела меня, египтянка! Властелин мой! Прости мои трусливые паруса: я не могла подумать, что и ты последуешь за мною.

Египтянка, ты знала да! что я к твоей корме бечевками привязан, что ты меня потащишь за собой. Ты знала, что одним кивком ты можешь отвлечь меня от исполненья воли самих богов. Прости меня, прости. И вот теперь с смиренною мольбой мне к юноше пришлось обратиться, лукавить и хитрить, и пресмыкаться мне, кто играл полмиром, как желал, кто счастие других по произволу разрушить мог или создать. Ты знала, как сильно я тобой порабощен и что мой меч, ослабленный любовью, везде во всем покорен будет ей. Прости меня! Прости! Нет, слез не проливай: одна слеза твоя, царица, стоит всего, что я имел и потерял. Лишь поцелуй. я уж и этим буду вознагражден. Любовь моя, я полон горем. Подать вина мне Эрос! Фортуна знает, чем более терплю я от неё, тем к ней сильней моё презренье. Пусть посланец Антония войдет. Кто он такой? Его детей учитель. Антоний порядочно ощипан, если к нам из своего крыла он посылает столь жалкое перо. Давно ли он имел царей в своем распоряженье, чтоб отправлять их в качестве послов? Поди сюда и говори. Я, недостойный, послан Антонием. Еще вчера я был мельчайшей капелькой росы перед его безбрежным океаном. Он шлет привет тебе, властителю судьбы, и просит дозволить жить ему в Египте. Если не разрешишь, он просит позволенья в Афинах жить как частный человек. Вот все о нем. Что до него я глух к его мольбам.

Царице же отказано не будет в желаниях её, когда она презренного любовника прогонит отсюда, из Египта, или велит его казнить. Вот мой ответ обоим. Позвать Тирея. Тирей, Тирей! Тирей, вот случай испытать, насколько ты красноречив. Отправься к египетской царице и её уговори Антония оставить. Все именем моим ей обещай, чего она попросит, обещай и более, что сам придумать можешь ведь женщины и на вершине счастья податливы; нужда же и весталку заставила б нарушить свой обет. Что делать нам? Предаться размышленью и умереть. Кто виноват: Антоний или я во всем? Единственно Антоний: он прихоти пожертвовал рассудком. Бежала ты от ужасов сраженья, но он зачем вслед за тобой помчался? Не должен был зуд страсти убивать в нем долг вождя, притом в такое время, когда дрались две половины мира, когда он сам виновник был войны. Оставить флот не менее позорно, чем проиграть сраженье. Замолчи! Таков его ответ? Да. Повелитель. Когда ему меня царица выдаст, то милостив он будет к ней? Так точно. Так передай ей это! Седеющую голову вот эту ты Цезарю-мальчишке отошли.

За этот дар твоих желаний чашу он царствами наполнит до краев.

Голову твою? Опять к нему отправься и скажи, что юностью цветет он, от которой вселенная была бы вправе ждать каких-нибудь особенных деяний. Его суда, богатства, легионы и трусу бы могли принадлежать; его вожди могли б, служа ребенку, такие же одерживать победы, как под начальством Цезаря. Итак, я вызов шлю ему. Пускай он встретится со мною меч с мечом. Я напишу ему; иди за мною. Да, как же, жди, что Цезарь, упоенный победами, разрушил свой успех, вступивши в бой с таким как ты, рубакой? Чтоб Цезарь, гордый счастьем, стал меряться с ничтожеством его? Госпожа, от Цезаря посол.

Явился так попросту, без церемоний? Вот, милая, заметь себе: дозволено пред розою поблекшей нос зажимать тем людям, что бывало склонялись перед почкой. Путь войдет!

Я с честностью моею начинаю уж враждовать. Когда мы остаемся верны глупцам, то эта верность глупость. Однако же, кто верность сохранить и к павшему властителю способен, тем побежден бывает повелитель сраженного. Что желает Цезарь? Наедине тебе я сообщу. Здесь все друзья, пред ними не стесняйся. Они друзья Антония. В друзьях и он нуждается, как Цезарь, а Цезарю мы вовсе не нужны. Вот что тебе пришел я возвестить, преславная царица: Цезарь просит тебя судьбой своей не сокрушаться и помнить, что он Цезарь. Продолжай, истинно по-царски. Цезарь знает, что не любовь, а страх тебя связал с Антонием. Потому и раны, которыми покрыта честь твоя насильственно, в нем возбуждают жалость. Он божество, ему известна правда. Да, честь моя не отдана была, а отнята. Чтоб убедиться в этом, Антония спрошу я. Что Цезарю я должен передать насчет его желаний? Он очень бы желал, чтоб для себя искала ты опоры в его судьбе, но был бы он в восторге, услышав от меня, что ты совсем оставила Антония, вверяясь властителю вселенной. Как тебя зовут? Меня? Тирей. Иди, добрейший вестник, и Цезарю великому скажи, что у него я руку лобызаю; к его ногам готова положить я свой венец, упавши на колени, и выслушать из властных уст его решение об участи Египта. Вот это самый благородный путь. Позволь, царица, руку у тебя мне поцеловать. Цезаря отец, когда о покоренье царств он размышлял, нередко к недостойной руке моей губами приникал. Юпитер-громовержец, кто ты такой? Лишь исполнитель воли властителя, что совершенней всех и больше всех достоин послушанья. Ну, битым быть тебе! О боги и демоны! Уходит власть из рук!

Недавно, так мне стоило лишь кликнуть и тотчас, как мальчишки на игру, сбегались цари и восклицали: "Что повелишь?". Оглохли, слуги? Я все еще Антоний. Уберите вот этого шута и высечь! Луна и звезды! Отодрать его! Найди я здесь хоть двадцать из величайших данников Октавия; заметь что смело так они хватают руку вот этой. Как теперь её назвать, когда она уже не Клеопатра? Секите до тех пор его, пока, скривиши рожу, как мальчишка, он о пощаде не завопит. Антоний! Ну, тащите, и, отодрав, опять его сюда. Шут Цезаря и мне послужит тоже послом к нему. Зачем свое супружеское ложе оставил я несмятым? Затем ли, чтоб обманутым быть мне царицей, что не брезгует рабами? Мой добрый господин!

Всегда была ты дрянью. Я взял тебя объедком на столе у Цезаря-отца, или, вернее, была уж ты остынувшим куском помпеевым, не говоря уже о прочих твоих грехах, которым ты безумно предавалась. К чему ты это говоришь?

Позволить презренному, который принимает подачки и за них благодарит, так запросто играть моей игрушкой твоею рукою? Что, высекли? По совести, господин. Кричал, просил пощады он? Да, просил. Когда отец твой жив, пусть он жалеет, что ты не дочь; а сам жалей том, что к Цезарю пристал в его триумфе за это ты и высечен. Отныне пускай тебя вгоняет в лихорадку уж вид один прекрасной ручки. Ступай назад и Цезарю скажи, что здесь тебя отлично угостили. Ты видишь сам и передай ему, что гордостью своей, пренебреженьем он в гнев меня приводит, обращая вниманье лишь на то, каким я стал и позабыв о том, чем был я прежде. Ведь раздражать меня легко теперь, когда мои счастливые созвездья, что некогда мой направляли путь, сошли с орбит и светят в бездну ада! Ступай! Ты кончил? Чтоб Цезарю польстить, ты не стыдишься любезничать с его рабом! Сердце у тебя, так холодно ко мне. Коль это правда, пусть изо льда его родится град, пусть первая из градин попадет в меня и жизнь мою убьет и всех детей моих, всех египтян! Пускай они лежат без погребенья, пока по ним не справят похорон все комары, все мухи, гады Нила! Довольно, верю. К Александрии Цезарь подступил: пойду сражаться с ним, войска мои держались хорошо на суше, а флот опять собрался и на море имеет грозный вид. Моя царица, если мне суждено вернуться с поля битвы, то поцелуй тогда меня. Явлюсь я весь в крови; мой меч заслужит славу в истории. Вот видишь, хоть цвет моих волос уже слегка смешался с сединою, но мозг еще питает наши нервы и с юностью еще поспорим мы. Я узнаю тебя, мой повелитель! А до тех пор мы проведем, царица, веселую, торжественную ночь. Зовите всех моих вождей печальных, наполните нам чаши, и хоть раз над полночью еще мы посмеемся. О, мы еще поправимся. Идем. Теперь готов он блеском превзойти и молнию. Бывает бешен тот, в ком страх убит отчаяньем; и голубь порой готов на ястреба напасть. Да, вижу я, что с ослабленьем мозга в нем мужество растет; но если храбрость питается за счет рассудка, то она пожрет и меч, которым бьется. Подумаю, как бросить мне его. Мальчишкой он зовет меня, бранит, как будто власть имеет из Египта меня прогнать. На поединок меня зовет. Пускай узнает этот старый забияка, что много есть других путей для смерти. Если столь великий человек беснуется, то значит, загнан он до крайности. Не дай ему вздохнуть. Извести главнейших из начальников, что завтра намерены мы битвы завершить. У нас в рядах довольно недавних слуг Антония, чтобы его схватить. Дай войску пир: запасы есть и войско заслужило подобных трат. Несчастный Марк Антоний! Энобарб! Господин? Так он со мной не хочет драться? А почему? Он в двадцать раз счастливее. На суше завтра мы сразимся с ним. Или живым останусь, или мою низвергнутую честь я воскрешу, её омывши кровью. Ты храбро будешь драться, Энобарб? Я наносить удары буду с криком: "Погибни все!". Прекрасные слова! Дай руку мне, ты честен был вполне; ты честно мне служил, тебе цари товарищами были. К чему ведешь ты? Разжалобил меня ты. Добрый друг, спокойной ночи. Завтра будет день. За мною те, кто хочет драться! Я вас поведу на битву! Позови Энобарба. Он не услышит. Что ты говоришь? Он у Цезаря. Но сундуки его со всем богатством здесь остались. Бежал он? Это верно. Послушай, Эрос, отошли ему ты все его имущество, до каждой безделицы, и напиши ему я подпишу прощальное письмо поласковей; скажи, что я желаю, ему причин уж больше не иметь менять своих властителей. Поторопись! Моя судьба и честных развратила. Энобарб. Ушел он, как герой. О, если бы он с Цезарем решили великую войну единоборством, тогда б Антоний. а теперь. Агриппа, выступай, начни сраженье. Оповести по войску, что желаем Антония живым мы захватить. Исполню, Цезарь. Близок общий мир: коль этот день окажется счастливым, империя тройная процветет под сению оливы. Марку Антонию служил я. Он был мне господином. Когда тебе угодно взять меня к себе слугой, каким я был ему, то Цезарю принадлежать я буду. Энобарб, Антоний все сокровища твои тебе прислал и от себя прибавил. Груз у твоей палатки разгружают. Дарю тебе. Не смейся, Энобарб, я говорю ведь истинную правду. Лишь я один гнуснейший из людей.

Завтра мы будем защищать свою землю. О, Антоний, сражаться мне против тебя? Ты честный воин. Ты хорошо мне служил. Я поищу себе канавы грязной, где б умереть. Прости меня, лишь ты прости, а там пускай меня записывают в список изменников и беглецов! Антоний! Вот это битва! Они побеждены! В огне иль в воздухе затеяли б сраженье, мы приняли бы вызов их. Смотри, повелитель, они нас преследуют! Будьте готовы. Становитесь. Поторопись, Скар. Старайтесь взять Антония живым! Взять Антония живым! Нас египтянка снова предала! Марк Антоний! Сдавайся! Победа за нами! Проклятье! Египтянка предала! Трехкратная блудница, она продала меня молокососу! О, Клеопатра, я отомщу! Сердца, что ластились ко мне как собачонки, которых я желанья исполнял, растаяли и изливают сладость на Цезаря цветущего. Пусть все уйдут! За что сердит мой властелин? Воздам тебе я по заслугам и Цезаря триумф испорчу! Помогите мне, помогите! Он сошел с ума. Я продан ею римскому мальчишке и от её коварства погибаю. Она умрет за это! Лишился разума. К гробнице. К гробнице! Там запрись; затем пошли ему сказать, что умерла ты. Мардиан, ступай скажи ему, что я убила сама себя и что последним словом моим перед смертью было "Марк Антоний". О, лживая египетская тварь! Зловредная волшебница, что взглядом мои войска могла послать в поход иль отозвать обратно; ты, чья грудь была моим венцом и главной целью, как истая цыганка обманула и провела меня до самой бездны погибели. Эй, Эрос! Эрос! Случается нам видеть, что облака имеют вид дракона, или медведя, или льва, иль башни, или скалы нависшей, иль горы с зубчатою вершиной, или мыса с деревьями, манящими к себе: то воздуха игра, обманы зренья. Ты призраки подобные видал? Да, властелин. Выводит вечер чреду таких картин. Господин? Что кажется конем, вдруг в облаках как будто бы растает, становится невидимым, как воздух в воде. Да, так бывает. Мой добрый Эрос, я такой же призрак. Теперь вот я Антоний, но не могу свой образ сохранить.

Я вел войну за Египет, царица же, которой сердцем я владел, как мне казалось, потому что она моим владела. Какая подлая твоя царица! Меч мой похитила она. Нет, Антоний! За свою измену она умрет. Смерть только раз бывает, и с ней уже покончила она. То сделано, что ты желаешь сделать. Последним словом её было "Антоний". Имя твоё в ней осталось погребенным. Так умерла она? Сними с меня вооруженье. Окончен труд томительного дня, и нам пора уснуть. Считай наградой за труд свой, то что ты уходишь цел. Иди! Ну, стаскивай скорей! Семь щитов Аякса не могли бы остановить биение в этом сердце. Скорей, скорее, Эрос! Я уже не воин. Оставь меня. Я догоню тебя, и выплачу прощенье, Клеопатра. Так быть должно. Миг промедленья пытка. Когда сгорел светильник, то ложись и не блуждай в потемках понапрасну. Я иду, царица. Дождись меня. Рука с рукой мы появимся в обители, где души покоятся на ложе из цветов, и взгляды всех умерших привлечем мы на себя веселым появлением. Что угодно? С минуты той, как умерла царица, жизнь для меня такой позор, что боги гнушаются бесчестием моим. Я, кто мечом мог мир дробить на части и на хребте зеленого Нептуна мог воздвигать большие города из кораблей, теперь признаться должен, что я трусливей женщины. Ты мне поклялся, Эрос, что в крайности, когда позор неотвратимый, гибель конечная мне будут угрожать, что ты тогда по моему приказу меня убьешь. Так сделай это: время теперь пришло. Ты не меня убьешь, над Цезарем одержишь ты победу. Да не бледней. Не допустите, боги. Эрос, желал бы ты быть в Риме, и своего увидеть господина, с поникшею покорно головой, с руками связанными, с краской глубокого стыда, за колесницей? Нет, не желал бы. Ну, так начинай и исцели меня одним ударом. Вынь меч свой.

О, пощади, властитель! Когда тебя я отпускал на волю, не клялся ли ты мне исполнить это по первому приказу моему? Исполни же, иль все твои заслуги передо мной бесцельная случайность. Ну, начинай. Отверни лицо, перед которым мир благоговеет. Мой господин, мой вождь, мой повелитель, позволь тебе перед моим ударом сказать "прощай". Ну, ты сказал, прощай.

Прощай, великий вождь! Ударить? Да, ну скорей. Этим я избавился от горя видеть смерть Антония. Храбрый Эрос! Ты учишь, что мне следовало сделать, чего не мог ты сделать надо мной. Но я хочу со смертью обвенчаться и брошусь к ней в объятья, как на ложе возлюбленной. Учеником твоим твой господин умрет. Вот этому ты научил меня. Как, я еще не умер? Еще не умер. Не умер. Твоя судьба заставляет бежать твоих приверженцев. Кто там? Вынь меч, добей меня ты до смерти. Достойный властелин, меня к тебе прислала Клеопатра. Когда ты ею послан? Лишь сейчас. Но где она? В своей гробнице. Предчувствие того, что здесь случилось, встревожило её. Боясь последствий известия о её смерти, велела мне сказать тебе всю правду, и вот я здесь, боюсь, что поздно. Твоя звезда упала, господин. Ты жить не можешь. Увы. Нет, добрый друг. Суровую судьбу не ублажай печалию своей. Она явилась нас покарать приветствуй же её. Неси легко. Благодарю за все. Не выйду я отсюда, Хармиана. Утешься же, царица. Не хочу. Антоний. Антоний! Я умираю, да, царица. Только на время задерживаю смерть, чтобы из многих тысяч поцелуев еще один, последний, дать тебе. Мой милый, я не смею, ты прости мне, дорогой, спуститься к тебе. Я спасена. Помогите мне, мы должны. Привет тебе. Умри, где жил. О, если б поцелуи могли бы оживить! Тогда бы скоро и губ моих не стало для лобзаний! Царица, умираю. Дай мне вина и дай сказать два слова. Вверь Цезарю и честь свою, и жизнь. Одна с другой не могут совместиться. Но выслушай. Из Цезаревых слуг довериться ты можешь Прокулею. Я доверюсь решимости моей, моим рукам и никому из Цезаревой свиты. Ты не горюй о судьбе моей плачевной перед концом, а думы весели, о днях моих счастливых вспоминая, когда из всех властителей земли я первым был. Не забывай, что умер я не трусом, покорно сняв свой шлем перед врагом, а доблестно, как римлянин. Лишь Антоний смог сразить Антония. О, лучший из людей, ужели ты кончаешься? Тебе не жаль меня? Ужели оставаться я здесь должна, в печальном этом мире, что без тебя похож на хлев? Смотрите вы, женщины! Венец земли растаял. Повелитель! О, воинский лавр поблек, пал знаменщик, мальчишки и девчонки сравнялися с мужами; превосходство исчезло, и нет в мире ничего, достойного вниманья. Госпожа!

Тише, тише, Ира. Я -женщина, не более; таким же подвластна я страстям ничтожным, как служанка, что коров доит или все грязные работы отправляет.

Мне следовало б скипетр мой богам неправедным швырнуть и им сказать, что этот мир был равен их Олимпу, пока они не отняли у нас Сокровища. О, женщины мои, взгляните, светильник наш угас. Что там впереди? Что ты говоришь? Я говорю, о Цезарь, что Марк Антоний умер. Паденье столь великого предмета произвести должно бы гром сильней. Всех львов земли оно должно бы вывести на улицы, а горожан загнать в пещеры львов. Он умер, Цезарь. Та ж рука, что доблести его деяньями его запечатлела, его сердце умертвила. Меч кровью обагрен. Друзья, печальны вы? Пускай меня отринут боги, если такая весть не может вызвать слез из глаз царей. Цезарь тронут. В таком обширном зеркале он должен увидеть сам себя. Антоний, я довел тебя до этого. Мы не могли жить вместе в этом мире. Пока еще египтянин. Царица, в свой гробницу удаляясь единственный приют, что ей остался, желает знать намеренья твои. Пускай не унывает. Прокулей. Отчаянье мое ослабевает. Выть Цезарем как эта роль ничтожна!

Он не судьба, а только раб судьбы. Клеопатра, египетской царице Цезарь шлет приветствие, прося ее обдумать чего б она желала от него. Передай, что царица из одного приличия должна просить не менее, как царства. Скажу, царица, спокойна будь: я знаю, что виновник твоей судьбы жалеет о тебе. Постой, постой, царица. Не наноси себе вреда тебя не предают, спасают. О, где ты, смерть? Приди, возьми царицу! Воздержись, царица. Я воздержусь: не буду есть, ни пить, не буду спать. Чтоб Цезарь ни делал, я свой смертный дом разрушу. Что Цезарю я должен передать? Что я желала б умереть. Царица, ты слыхала обо мне? Слыхала? Не помню. Ты меня, наверно, знаешь. Как тебя зовут? Меня зовут Прокулей. Мне о тебе Антоний говорил, советуя иметь к тебе доверье. Но мне все равно: мне ни к чему не служит доверие. Нет, все неважно. Мне снилось, что был император по имени Антоний. О, когда бы приснился мне еще подлобный сон, чтоб увидать такого человека! Когда тебе угодно. Его лицо на небо походило: сияли там и солнце и луна, бросая свет на маленькое О, которое землею называют. Чудесное созданье. Он ногою перешагнул чрез океан, рукою, вверх поднятой, увенчивал он мир, а в голосе его соединялась вся музыка небесных сфер, когда к своим друзьям он с речью обращался. Когда же он желал поколебать вселенную, тогда подобно грому он грохотал. Он в щедрости своей не знал зимы, всегда была в ней осень обильная.

Слугами он имел властителей в венцах больших и малых, и из его кармана острова и царства, как монета, высыпались. Клеопатра! Как думаешь: мог ли быть подобный человек? Конечно, нет. Ты лжешь перед богами. Да, велика твоя утрата, столько ж, как ты сама. Благодарю. Ты знаешь, как Цезарь предположил со мною поступить? Мне тяжело об этом говорить. Прошу тебя, скажи. Хоть честен он. Но поведет меня в своем триумфе? Да, поведет, известно мне. Царица, это император. Где царица Египта? Встань, ты не должна колени преклонять. Прошу я, встань, царица. Встань. Таково веление богов: я пред своим властителем должна склонить колени. Не предавайся мрачным мыслям. Пусть на теле у меня те оскорбленья записаны, что ты мне нанесла, но я готов случайностью считать их. Единственный властитель мира. Знай, Клеопатра, если ты согласна подчиниться намереньям моим, то выгоду найдешь ты в перемене своей судьбы. Но если по примеру Антония, ты вздумаешь жестокость мне навязать, то ты лишишь себя того добра, что я намерен сделать. Я ухожу. Весь мир тебе дорога. А нас, свои трофеи и щиты, поставишь где тебе угодно. Мы о тебе заботимся, жалеем, и другом мы останемся твоим. Мой повелитель! Нет. Прощай. Он сладкие мне речи говорит, чтоб своей я чести изменила. Ошибся он. Нас, точно кукол из Египта, будут показывать там, в Риме, на потеху. В засаленных передниках рабы, поднимут нас, чтоб были мы видней. Но это так наверно будет. Проворные комедианты живо состряпают комедию, и в ней изобразят пиры в Александрии. Антоний пьяный явится, и я увижу, как пискун-мальчишка будет показывать величие мое во образе последней потаскушки. Я не смогу уж этого увидеть. Я думаю, что ногти крепче глаз. Вот именно! Все кончено, царица. День погас, и мы в ночи. Хармиана. Ну, милые, оденьте как царицу меня теперь и в лучший мой наряд. Я вновь на Кидн отправлюсь, чтобы встретить Антония. Иди скорее, Ира. Нам следует спешить. Когда ты все покончишь, то навсегда тебя я отпущу, гуляй себе хоть до скончанья мира. Неси корону и наряд. Ты мне принес свободу. Решение мое установилось. И ничего нет женского во мне. И не моя теперь планета месяц изменчивый. Принесли тебе ту ли нильскую змейку, которая без боли убивает? Да. Она тут у меня. Укус её смертелен. Не помнишь ли ты кого-нибудь, кто умер от него? Помню очень многих, и мужчин и женщин. Но не забывай, в змее нет ничего доброго. Не беспокойся, за ней будут присматривать. Истинно говорю. Желаю тебе радости от змейки. Порфиру дай, корону мне надень. Томлюся я желанием бессмертья. Отныне губ моих не усладит сок из лозы египетской. Мне кажется, я слышу Антония призыв. Вот он встает, чтоб похвалить меня за мой поступок.

Я слышу, как над Цезаревым счастьем смеется он: нам боги счастье шлют, чтоб оправдать их будущую кару. Иду, супруг! Я вся огонь и воздух; низшей жизни все прочие стихии отдаю. Ну, кончили? Прощай, Хармиана. Ира, Ира. Когда ты так скончалась, то миру ты тем самым говоришь, что с ним совсем не стоит и прощаться. Приди сюда, смертельное созданье, и острыми зубами узел жизни перегрызи зараз. О, если б ты говорить могла, и мне услышать, как Цезаря великого ослом зовешь ты. Звезда восточная. Иль не видишь, что у меня малютка грудь сосет? Разбейся, сердце! кормилицу сосаньем усыпляя? Приятно, как бальзам, легко, как воздух, и нежно, как Антоний. Антоний. Зачем мне оставаться в презренном этом мире? Гордись же, смерть, созданьем обладая, которого ни с чем нельзя сравнить. Корона на бок съехала, поправлю и я свободна. Где царица? Тише! Не разбуди её. Прислал нас Цезарь. Но выбрал он медлительных послов. Что тут произошло? Ну, разве это дело? Хорошее, достойное царицы. Ах, воин. О, ты тревожился недаром. Случилось то, что ты хотел предотвратить. Как доблестна она перед концом! Она намерения наши угадала и с царственным достоинством нашла себе исход. А между тем царица точно спит, как будто бы желая, чтобы вновь какой-нибудь другой Антоний в сети неодолимых чар её попался. Приподнимите вы её с постелью. Мы её положим с Антонием. И на земле не будет другой такой могилы, где бы покоилась столь славная чета.

Теги:
предание пятидесятница деяние апостол Фаддей Варфоломей свет Евангилие Армения Библия земля Арарат книга дом Фогарм Иезекииль просветители обращение христианство место начало век проповедь просветитель Патриарх времена царь Тиридатт Аршакуни страна провозглашение религия государство смерть церковь святой видение чудо сын город Вагаршапат Эчмиадзин руки золото молот указ место строительство архитектор форма храм престол иерархия центр группа восток история зарождение организация сомобытность автокефалия догма традиция канон собор вопрос формула слово натура одна семь танство крещение миропамазание покаяние причащение рукоположение брак елеосвящение Айастан нагорье высота море вершина мир озеро Севан площадь климат лето зима союз хайаса ядро народ Урарту племя армены наири процесс часть предание пятидесятница деяние апостол Фаддей Варфоломей свет Евангилие Армения Библия земля Арарат книга дом Фогарм Иезекииль просветители обращение христианство место начало век проповедь просветитель Патриарх времена царь Тиридатт Аршакуни страна провозглашение религия государство смерть церковь святой видение чудо сын

<<< Просто дурной сон, понимаешь?

Садись и списывай с доски поучение. >>>