Христианство в Армении

Всех вас крепко обнимаю и целую.

Фильм ЭЦИО ГРЕДЖИО "Отомстим за расстрел в Марселе" МОЛЧАНИЕ МОРЯ памяти Сен-Поль-Ру, убитого поэта в ролях: Ховард Вернон Николь Стефан Жан-Мари Робен Этот фильм не претендует на вынесение решения в проблеме отношений Франции и Германии в проблеме, которая будет существовать до тех пор, пока в памяти людей останутся преступления варварского нацистского государства. Так он и ушёл. Он тоже подчинялся, как остальные, как все, как весь этот несчастный народ. И я пытался запомнить всё, что произошло в эти полгода. Те вечера, его слова и тот мятеж, в который даже такой человек не осмелился вступить и нарушить приказ своего повелителя. До него здесь уже было столпотворение военных. Потом явился нескладный солдат, с ним ещё один. Они говорили со мной, по их мнению, по-французски. Я не понимал ни слова. Однако я показал им свободные комнаты. Они, казалось, остались довольны. Наутро. машина военных въехала в сад. Двое солдат вытащили оттуда два ящика. Машина уехала, а через несколько часов я услышал конницу. Появились трое конных. Потом я увидел, что они воткнули в стену мой столярный хомут, привязав лошадей напротив сенного сарая, служащего мне мастерской. Два дня ничего не происходило. Я больше никого не видел. Всадники уезжали рано утром, а вечером ставили лошадей и ложились на соломе, которую настлали в антресолях. Потом, на третье утро, военная машина вернулась. Будьте добры, пару простыней, мадмуазель. Моя племянница как раз подала мне мой обычный вечерний кофе. Кофе меня усыпляет. Я сидел в глубине комнаты в полутьме. Позвольте. Моё имя Вернер фон Эбреннак. Простите, я. Это было совершенно неизбежно. Я бы уклонился, но это было невозможно. Я думаю, мой ординарец не нарушит вашего покоя. Я очень уважаю людей, любящих свою родину. Я бы поднялся в свою комнату, но не знаю, как пройти. Племянница открыла дверь, ведущую на лестницу, и пошла по ступеням, не глядя на офицера, словно была одна. Офицер последовал за ней. Я заметил, что он прихрамывает. Племянница вернулась. Слава Богу, он кажется приличным человеком. Наутро офицер спустился, когда мы завтракали на кухне. Туда ведёт другая лестница. Не знаю, услышал ли нас немец или шёл наугад. Он сказал: Мне прекрасно спалось. Надеюсь, что и вам тоже. Ваш старый мэр сказал мне, что я буду жить в замке. Я поздравлю своих людей с этой ошибкой: этот замок ещё прекраснее. Вечером он пришёл в тот же час, что и накануне. Мы пили кофе. Он постучал. Не дожидаясь, пока моя племянница ему откроет, он открыл сам. Боюсь, что мешаю вам. Если хотите, я бы мог ходить через кухню. Вы бы смогли запирать эту дверь. Желаю вам спокойной ночи. Мы никогда не запирали дверь. Я не уверен, что наше бездействие было вызвано очевидными причинами. Мы с ней, не сговариваясь, решили ничего не менять в нашей жизни, ни единой мелочи. Как будто офицера не было. Как будто он привидение. Но возможно, что и другое чувство смешалось в моём сердце с этим решением. Для меня мучительно оскорбить человека, даже если он мой враг. Долго, больше месяца та же сцена повторялась каждый день. Офицер стучался и входил. Он произносил несколько слов о погоде, температуре или о чём-то столь же важном. Общее свойство этих слов они не предполагали ответа. Потом он всегда немного задерживался, осматриваясь. Лёгкая улыбка выдавала удовольствие, которое доставлял ему этот осмотр. Каждый день тот же осмотр и то же удовольствие. Его глаза задерживались на склонённом профиле племянницы, подчёркнуто строгом и бесстрастном. И, когда он наконец отводил глаза, я ясно видел в них нечто вроде одобрительной улыбки. Желаю вам спокойной ночи. Но в один из вечеров всё вдруг изменилось. Шёл снег, переходящий в дождь, ужасно холодный и пронизывающий. Я подбросил толстых поленьев, припасённых на такой день. Я поневоле представлял, что офицер вернётся весь в снегу. Но он не пришёл. Давно прошло обычное время его возвращения, и мне было неприятно сознавать, что я думаю о нём. Племянница не спеша вязала, очень сосредоточенно. Наконец послышались шаги, но не снаружи, а в доме. По звуку его неровной походки я узнал офицера. Я понял, что он вошёл в другую дверь и теперь вышел из комнаты. Конечно, он не хотел предстать в мокрой форме, в смешном виде. Сначала он переоделся.

Шаги громкий, потом тихий послышались на лестнице. Дверь открылась, и офицер появился. Он был в гражданском. Извините, я замёрз, весь промок, а в моей комнате холодно. Я немного погреюсь с вами у огня. Хорошо. Здесь ещё ничего, во Франции мягкая зима. У нас зима суровая, очень. Хвойные деревья, непроходимые леса. На деревьях тяжёлые сугробы. Здесь деревья изящны, снег на них как кружево.

У нас природа как бык, грубый, мощный, которому для жизни нужна сила. Здесь всё дух, мысль, тонкая, поэтичная. Я всегда любил Францию, всегда. В ту войну я был ребёнком, мои детские мысли не в счёт. Но с тех пор я её всегда любил. Но только издалека. Как далёкую принцессу. Благодаря отцу. Благодаря отцу. Он был большой патриот. Он очень мучился после поражения в войне. И всё же он любил Францию. Он любил Бриана. Он верил в Веймарскую республику и Бриана. Он был очень увлечён. Он говорил: "Он объединит нас, как мужа и жену". Он думал, что над Европой взойдёт наконец солнце. Но Бриан был побеждён. Отец увидел, что Францией правят ваши кровожадные крупные буржуа ваши де Вендели, ваши Анри Бордо, ваш "старый маршал". Он сказал мне: "Тебе никогда не удастся побывать во Франции. пока ты не возьмёшь в руки оружия". Ему недолго оставалось жить, и мне пришлось пообещать ему.

К началу войны я знал всю Европу, кроме Франции. Я музыкант. Но не исполнитель, я сам сочиняю музыку. В этом вся моя жизнь. Так что мне странно видеть себя военным. И всё же. Я не жалею, что сейчас война. Нет. Я думаю, из этого выйдет нечто великое. Простите, если я ранил вас словами, но. но я говорю их от чистого сердца. Я говорю только из любви к Франции. Нечто великое произойдёт и для Германии, и для Франции. Я думаю, как и мой отец, что скоро солнце озарит Европу. Желаю вам спокойной ночи. Может быть, бесчеловечно не отвечать ему ни слова? Я почувствовал, что почти краснею. С этого дня наши встречи проходили иначе. Мы его почти не видели в мундире. Сначала он переодевался, потом стучался к нам. Может быть, чтобы уберечь нас от вида вражеской формы. или чтобы мы забыли о ней и привыкли к нему самому? Разумеется, и то и другое. Он стучал и входил, зная, что мы ничего ему не ответим. Он входил с неподдельно искренним выражением, затем он шёл греться к огню неизменный предлог его появления.

Этот предлог не мог обмануть ни его, ни нас, и сам он не пытался скрывать, что это лишь удобная условность. Он приходил не каждый вечер, но я не помню ни одного, когда бы он уходил, ничего не сказав. Он наклонялся к огню и грел над очагом замёрзшие члены, и его мерно гудящий голос начинал негромко звучать. В продолжение многих вечеров он говорил обо всём, что ему дорого: о своей стране, о музыке, о Франции. Нескончаемый монолог.

Он ни разу не попытался добиться от нас ответа, согласия или даже взгляда. Он всегда говорил недолго, не дольше, чем в первый вечер. Он произносил несколько фраз, иногда прерываемых молчанием, иногда льющихся мерным потоком наподобие молитвы. Иногда он стоял у камина неподвижно, как кариатида, иногда, не прерывая речи, подходил к какому-либо предмету или рисунку на стене. Затем он умолкал, кланялся и: "Желаю нам спокойной ночи". Однажды, в один из первых визитов, он сказал: Чем отличается огонь у меня на родине и этот? Конечно, дрова, пламя, камин всё это одинаково. Но не свет. Он зависит от предметов, которые освещает, от обитателей комнаты. Почему я так люблю эту комнату? Она вовсе не прекрасна. Извините, я хотел сказать. Это же не музей. Об обстановке вовсе не скажешь: "Что за чудо!" Но у этой комнаты есть душа. У всего этого дома есть душа. Бальзак, Бодлер, Корнель, Декарт, Фенелон, Готье, Гюго. Вот так перекличка!

И это только до буквы "h". Ещё нет Мольера, Расина, Рабле, Паскаля, Стендаля, Вольтера, Монтеня и всех остальных. С англичанами сразу же думаешь о Шекспире. Если Италия это Данте, Испания Сервантес, мы это сразу же Гёте, потом приходится вспоминать. Но если скажешь: "Франция", кто первый приходит на ум? Мольер? Расин? Гюго? Вольтер? Рабле? Кто-то другой? Они теснятся, как толпа у входа в театр. Не знаешь, кого впустить первым. Но музыку ищите у нас. Бах, Гендель, Бетховен, Вагнер, Моцарт. Чьё имя поставить первым? И мы воюем друг с другом! Но это последняя война. Драться мы больше не будем. Мы обвенчаемся. Это будет прекраснейшее в мире супружество. Желаю вам спокойной ночи. Милая моя, я пойду греться. Но он никогда не намекнул на эту встречу. Когда мы вошли в Сент, я был счастлив, что население нас хорошо принимает. Я был очень счастлив. Я думал: будет легко. И потом я увидел, что всё не так. Я увидел трусость. Я презирал этих людей и боялся за Францию.

Я думал: "Неужели она стала такой?" Нет, потом я увидел, что это не так. И теперь я счастлив видеть её суровое лицо. Я счастлив, что встретил здесь достойного старика. и молчаливую девушку. Нужно победить это молчание. Победить молчание Франции. Это мне нравится. Потом, как-то вечером. Да, так лучше, много лучше. Так и появляются крепкие союзы. Союзы, где каждый стяжает величие. Я знаю одну прекрасную сказку. Вы её тоже знаете. Её знают все. Может быть, лишь названия разные. У нас "Das Tier und die Schone". Красавица и Чудовище. Бедная Красавица. Она во власти Чудовища, беззащитная пленница. День за днём оно терзает и гнетёт её своим присутствием. Красавица горда, благородна. Она сохраняет достоинство. Но Чудовище лучше, чем кажется. Конечно, оно очень неотёсанно. Оно неуклюже, грубо. Оно кажется невежей рядом с утончённой Красавицей. Но у него есть сердце. Да, его душа стремится к возвышенному. Если бы Красавица пожелала. Однако Красавица медлит. Но мало-помалу она замечает в глазах ненавистного тюремщика свет, блеск, в котором видны мольба и любовь. Она легче переносит и касание его тяжёлой лапы, и свои цепи. Она уже не ненавидит. Её трогает его настойчивость. Она подаёт руку. И в тот же миг Чудовище преображается. Колдовство, заключившее его в эту звериную шкуру, рушится. Это рыцарь, прекрасный и чистый, нежный и воспитанный. Каждый поцелуй Красавицы украшает его всё новыми сияющими добродетелями.

Их союз приносит им величайшее счастье. Их дети, унаследовавшие добродетели обоих родителей, прекраснейшие дети, каких только видел мир. Вам не нравится эта сказка? А я всегда любил её. Я читал и перечитывал. Я плакал над ней. Меня особенно трогало Чудовище, я сочувствовал его мукам. Даже сейчас я волнуюсь, говоря об этом. Желаю вам спокойной ночи. Как-то вечером я поднялся к себе за табаком. Я услышал, как раздавались звуки фисгармонии. Играли Восьмую прелюдию и фугу до войны племянница разучивала их. Тетрадь осталась раскрытой на той самой странице. но до этого вечера племянница не решалась продолжить занятия. Я был приятно удивлён тем, что она вновь упражнялась. Какая внутренняя потребность внезапно заставила её решиться? Но нет, она всё ещё сидела в своём кресле и вязала. Нет ничего величественнее. Даже "величественно" не то слово. Это выше человека, выше плоти. Через это можно понять. нет, угадать. нет. почувствовать сущность природы, божественную природу, не вмещающуюся в душу смертного. Да, это нечеловеческая музыка. Бах. Он мог быть только немцем. Нашей земле свойственно что-то нечеловеческое. Я хочу сказать несоизмеримое с человеком. Я люблю эту музыку, восхищаюсь ей. Она переполняет меня, как присутствие Бога. Но она не моя. Я хочу сочинять музыку, соизмеримую с человеком. Это тоже путь к достижению истины. Мой путь.

Я не хочу и не могу идти другим путём. Теперь я это знаю. Твёрдо это знаю. С каких пор? С тех пор, как живу здесь. Теперь мне нужна Франция. Но я не прошу о малом. Я хочу, чтобы она приняла меня. Это ничто быть здесь иностранцем, путешественником или завоевателем. Она ничего не даст им. Так у неё ничего не возьмёшь. Её богатства, высокого богатства этого нельзя завоевать. Нужно впитать его, как молоко матери. Нужно, чтобы она вскормила вас с чувством материнской любви. Я понимаю, что это зависит от нас самих. Но и от неё тоже.

Нужно, чтобы она согласилась понять нашу жажду, согласилась бы утолить её, согласилась бы соединиться с нами. Мне следует долго прожить здесь. В таком доме, как этот. Жить, как сыну деревни. Такой деревни, как эта. И нужно, чтобы. Препятствия будут преодолены. Искренность преодолеет любое препятствие. Желаю вам спокойной ночи. Сейчас я не припомню всего, что говорилось в эти сто с лишним вечеров. Но тема почти не менялась. Это была долгая рапсодия его знакомства с Францией. Любовь, жившая в нём вдалеке, ещё до знакомства, любовь, каждый день крепнущая с тех пор, как ему посчастливилось жить здесь. И, надо признаться, я восхищался им. Тем, что он не отчаялся и ни разу не попытался поколебать упорное молчание резким словом. Наоборот. Изредка он позволял молчанию завладеть нашей комнатой и наполнить её углы тишиной, словно тяжёлым, ядовитым газом. Тогда мне казалось, что легче всего из нас троих было ему. Он смотрел на мою племянницу, с улыбкой и в то же время серьёзно, с тем выражением одобрения, которое появилось у него с первого дня. И я чувствовал, как душа моей племянницы мечется в тюрьме, которую она же воздвигла. Я видел это по многим признакам, даже по подрагиванию её пальцев. И когда наконец Вернер фон Эбреннак спокойно рассеивал это молчание своим мерно гудящим голосом, мне было как будто легче дышать. Дом, где я родился, был среди леса. А школа на другом конце деревни. Я впервые уехал оттуда на экзамены в Мюнхен, а потом учиться музыке в Зальцбург. Потом жил у себя в деревне. Я не любил городов. Я был в Лондоне, Вене, Риме, Варшаве. Разумеется, и в немецких городах. Но мне не нравилось жить там. Мне понравилась лишь Прага. В ней столько души, как нигде. Но особенно я любил Нюрнберг. Сердце немца растворяется в этом городе, видит там дорогие ему призраки. Там каждый камень напоминает о тех, кто был гордостью старой Германии. Я думаю, французы испытывают то же перед Шартрским собором. Они, должно быть, тоже ощущают близость их предков, благородство их душ, величие их веры, их изысканность. Судьба привела меня в Шартр. 350 метров. Готовьсь! И всё же это правда. Столько всего теснится в душе немца. Даже лучшего. И как бы ему хотелось излечиться от этого. У нас в соседнем поместье живёт девушка. Она так красива, так нежна. Мой отец всегда надеялся, что я женюсь на ней. Когда он умер, мы были почти помолвлены. И нам позволяли подолгу гулять вдвоём. Как-то раз мы были в лесу, и. Вернер, я так счастлива! Как прекрасны творения Божьи! Да, я тоже счастлив. Ужасная тварь! Он меня ужалил! Смотрите, Вернер, я поймала его. Теперь я его накажу. Оторву ему ножки. Одну, теперь другую. К счастью, у неё было много женихов. Я не жалею. Но ещё. с тех пор я всегда опасаюсь немецких девушек. Таковы и наши политики. Поэтому я никогда не хотел примкнуть к ним. Хотя мои друзья писали мне: "Присоединяйтесь к нам!" Я всегда предпочитал оставаться дома. Это не шло на пользу успехам в музыке, но что ж. Успех это ничто по сравнению со спокойной совестью. Да, у моих друзей и нашего фюрера величайшие, благороднейшие идеи. Но я знаю и то, что они бы вырвали у комара ножки одну за одной. С немцами это всегда происходит, когда они остаются совсем одни. Это возникает вновь и вновь. А кто более одинок, чем члены одной партии, когда они правят? К счастью, теперь они не одни. Ведь они во Франции. Франция излечит их. И хочу вам сказать они это знают! Знают, что Франция научит их величию и чистоте! Но для этого нужна любовь. Разделённая любовь. Желаю вам спокойной ночи. Пришли долгие весенние дни. Теперь офицер спускался к нам с последними лучами солнца. фюреру 52 года. историческое решение. победы Рейха. Как-то вечером он спустился с книгой, заложив в ней страницу. Его лицо светилось сдержанной улыбкой, как у того, кто хочет доставить кому-то удовольствие. Он сказал: Простите, что беспокою вас так рано, но я принёс это вам. Это отрывок из "Макбета". Величественно! Это концовка. Могущество Макбета рушится вместе с преданностью тех, кто наконец постиг гнусность его тщеславия. Дворяне, защищающие честь Шотландии, ждут его скорого падения. Один из них описывает страшные приметы этого крушения. Ангус: На его руках Кровь проступает, пролитая втайне; Что ни мгновенье, верные друзья Изменой мстят ему за вероломство; И подданными движет не любовь, А страх; он чувствует: высокий титул С него спадает, как просторный плащ С ничтожного воришки. Не правда ли, это должно отнять сон у вашего Главнокомандующего. Мне жаль этого человека, хотя я презираю его, как и вы. Те, кому он отдаёт приказы, покорны из страха, а не из любви. Вождь, которого не любят свои, это только жалкое пугало. Но возможно ли желать иного? Кто, кроме честолюбца, взял бы на себя эту роль? Ведь кто-то должен был согласиться предать родину, потому что ни сегодня, ни ещё долгое время Франция не бросилась бы добровольно в наши открытые объятия, не утратив достоинства в своих глазах. Часто у отвратительной сводни получаются счастливейшие браки. Сводня от этого не менее презренна, но и брак не менее счастливый. Парижский поезд. Я должен предупредить моих хозяев, что я уеду на две недели. Я рад, что еду в Париж. У меня будет отпуск, и я проведу его в Париже. Впервые. Это большой день для меня. Великий день в надежде на другой, которого я всей душой жду. Это будет ещё более великий день. Я смогу дождаться. Если надо, буду ждать годы.

Моё сердце очень терпеливо. Я надеюсь встретить в Париже своих друзей.

Многие из них присутствуют на переговорах с вашими политиками, которые мы ведём, подготавливая чудесный союз наших народов. Значит, я буду отчасти свидетелем этого брака. Я рад за Францию: таким образом её раны быстро затянутся. Но ещё больше я рад за Германию и за себя самого.

Никто никогда так не выигрывал от доброго дела, как Германия, когда она вернёт Франции величие и свободу. Желаю вам спокойной ночи. Французская армия в Булони угрожала Англии Третья Коалиция гремит на континенте Наполеон входит в Вену, он триумфатор Аустерлица. Менее, чем за 100 дней, Коалиция распадается. Я послана Царём Небесным, чтобы выдворить вас из Франции. Мы не заметили, как он вернулся. Но мы знали, что он здесь: присутствие чужого в доме заметно по многим признакам, даже если сам он не виден. Но несколько дней, больше недели, мы его не видели. Признаюсь, его отсутствие не давало мне покоя. Я думал о нём. Не знаю, сожалел ли я, беспокоился ли. Ни я, ни моя племянница не говорили об этом. Но когда вечерами мы слышали глухие звуки его неровных шагов, я ясно видел по упорному старанию, с которым она начинала работать, по некоторым тонким чертам на её лице, выражавшем одновременно сосредоточенность и внимание, что ею овладевают те же мысли. Однажды я пошёл в комендатуру по поводу объявления о шинах. Входите. За свободную Европу. Что вы хотите? Сделайте пять копий, одну пошлите им. Я ничего не сказал племяннице, но женщины так проницательны.

Весь вечер она отрывала глаза от работы и ежеминутно поглядывала на меня, словно пытаясь что-то прочесть на моём лице, которому я, попыхивая трубкой, придавал спокойное выражение. Наконец она опустила руки, словно от утомления. и, сложив ткань, попросила разрешения лечь рано. Она поцеловала меня, и я, кажется, увидел в её прекрасных серых глазах упрёк и тяжёлую печаль. После её ухода я ощутил нелепый гнев, гнев нелепого человека, у которого нелепая племянница. Что это был за идиотизм? Но ответить себе я не мог. Если это был идиотизм, то уже пустивший корни. Три дня спустя, едва мы сделали последний глоток, мы услышали знакомый звук его неровных шагов, на этот раз, без сомнения, приближающихся. Я сразу вспомнил тот зимний вечер, когда впервые послышались его шаги шесть месяцев тому назад. Я подумал: "Сегодня тоже дождь". Племянница накинула на плечи платок набивного шёлка. Я согревал пальцы трубкой. И это было летом! Мне чудилось, что я вижу человека за дверью, уже поднявшего руку, чтоб постучать, но оттягивающего когда единственное движение решит его судьбу. Наконец он постучал. В этом стуке не было ни лёгкости колебания, ни резкости преодолённой робости. Три внятных, неторопливых удара, уверенные, спокойные удары свидетельство твёрдой решимости. Я ждал, что дверь, как и прежде, сразу же откроется. Но она осталась закрытой, и невероятное волнение охватило меня. Он сейчас уйдёт. Что говорило мне в этот вечер чувство собственного достоинства? Войдите, сударь. В тот день я понял, что руки, если уметь их видеть, отражают чувства не хуже, чем лицо.

Ничуть не хуже, а даже лучше, чем лицо, потому что они менее подвластны человеческой воле. Я хочу сказать вам нечто важное. Всё, что я говорил в эти шесть месяцев, всё, что слышали стены этой комнаты, нужно. нужно забыть. О, какой свет! Я видел этих победителей. Я говорил с ними. Они посмеялись надо мной. А я ехал туда такой счастливый. Треблинка? Да. И что же? Что это такое Треблинка? Ничего, уже ничего. Почему "уже ничего"? Давайте не будем об этом. Это не для впечатлительных людей. Массовые казни проводятся в газовых камерах посредством угарного газа, а также в печах крематория. Сейчас их производительность 500 человек в день.

Однако проводится реконструкция, и через 2 месяца это число может возрасти до 2.000 в день. Треблинка, 21 марта 1941 Весна начинается! Весна начинается. Значит, эти газовые камеры сейчас работают. Нет, Треблинка своё уже отработала. С ней покончено. Больше некого казнить. Гражданскому населению вход воспрещён. Я удивлён вашим мнением на этот счёт. Вы не знали, что мы их дурачим? Думаете, мы настолько глупы, чтоб дать Франции подняться? Уж мы-то не музыканты. Политика это не мечты поэта. Для чего, по-вашему, мы воюем? Ради их старого Маршала? Мы не сошли с ума. Мы можем уничтожить Францию, и мы это сделаем. Не только её мощь, но, главное, её дух. В нём и есть главная опасность. Это наш долг. Не обманывайтесь, мы растлим её душу улыбками и лаской. Мы обратим Францию в пресмыкающегося пса. Опасность в том, что вы в юности привязались к Франции. Мы вылечим Европу от этой чумы, мы выкачаем этот яд! Разумеется, мы будем льстить их писателям. но мы уже приняли необходимые меры. В Бельгии, Голландии, во всех оккупированных странах из французской литературы будет разрешена лишь техническая пособия по баллистике, производству цемента. Но литература ни в коем случае! Мы вырвем жало у этого чудовища. Они уже боятся. за свою шкуру и брюхо промышленность и торговлю. Это всё, что их беспокоит. А тех, кто является исключением, мы уничтожим лестью. Нет ничего проще. За миску чечевицы! Вы понимаете, что вы делаете? Понимаете ли? Думаете, мы будем колебаться? Мы не мягкотелы. Значит, вы положите Францию в гроб? Это вопрос жизни и смерти. Сила может завоевать, но не править.

Мы это знаем. Одна армия не может править. Но не ценой духа. Не такой ценой. Дух? Дух уже видал виды. Дух бессмертен. Мы построим тысячелетний Рейх. Но сначала мы должны разрушать. Это наше право и наш долг.

16 сентября 1941 убит ещё один немецкий солдат В ответ на это преступление расстреляны следующие заложники: В случае рецидива будет расстреляно намного больше Подождите минуту. Коробку спичек, пожалуйста, мадам. Нет никакой надежды. Нет надежды. Ничто, ничто. никто. Не только современных, не только Пеги, Пруста, Бергсона. Но и всех остальных, всё это. Всех, всех, всех! Они погасят пламя. Полностью. Европу больше не озарит этот свет. Nevermore. Один из этих людей был моим другом. моим братом. Мы когда-то учились вместе, жили в одной комнате в Штутгарте. Мы провели вместе три месяца в Нюрнберге. Я играл ему мою музыку. Он читал мне свои стихи. Он был чувствителен, романтичен. Но он оставил меня. Он поехал читать свои стихи в Мюнхен. Munich. Новым друзьям. Он часто писал мне, чтоб я приехал к нему. Это его и его друзей я встретил в Париже. Я увидел, что они из него сделали. Он был самым злобным из них. Злоба пополам с усмешкой. Он смотрел на меня жгучим взглядом и кричал: "Нужно выпустить яд из этой твари!" Я сказал: "Вы сознаёте, что вы делаете?" Я смотрел на него, в его ясные глаза. И он был искренен.

Вот что страшнее всего! Они сделают то, о чём говорят. методично, прилежно. Я знаю этих остервенелых дьяволов. Его губы приоткрылись; казалось, он выкрикнет какой-то призыв. Да, мне казалось, что он призовёт нас к восстанию. Но ни единого слова не сошло с его губ. Они сказали мне: "Это наше право и наш долг". "Наш долг". Блажен, кто так уверенно и легко находит путь к своему долгу. На перекрёстке вам говорят: "Вот верная дорога". Но эта дорога ведёт не к сияющим вершинам. Она углубляется в зловещую низину, в зловонную тьму мрачного леса. Укажи мне, где мой долг! Неужели исполнять долг значит совершать злодеяния? Я воспользовался своим правом. Напросился в боевую дивизию. Мне наконец оказали эту честь. Завтра мне нужно выступить и вернуться в бой. Желаю вам спокойной ночи. Прощайте. Прощайте. Нужно было ждать этого слова, чтобы его услышать. Тем не менее я его услышал. Фон Эбреннак тоже. Отнесите вниз. Анатоль Франс Прекрасно, если солдат не исполняет преступных приказов Всё готово, господин лейтенант. Да, я иду. Племянница, как всегда, приготовила мне завтрак. Она молча накрыла на стол. Мы пили в тишине. За окном сквозь туман светило бледное солнце. Мне показалось, что было очень холодно. что было очень холодно. Октябрь 1941. Эта книга была издана на средства одного из патриотов. Она напечатана при нацистской оккупации 20 февраля 1942.

Теги:
предание пятидесятница деяние апостол Фаддей Варфоломей свет Евангилие Армения Библия земля Арарат книга дом Фогарм Иезекииль просветители обращение христианство место начало век проповедь просветитель Патриарх времена царь Тиридатт Аршакуни страна провозглашение религия государство смерть церковь святой видение чудо сын город Вагаршапат Эчмиадзин руки золото молот указ место строительство архитектор форма храм престол иерархия центр группа восток история зарождение организация сомобытность автокефалия догма традиция канон собор вопрос формула слово натура одна семь танство крещение миропамазание покаяние причащение рукоположение брак елеосвящение Айастан нагорье высота море вершина мир озеро Севан площадь климат лето зима союз хайаса ядро народ Урарту племя армены наири процесс часть предание пятидесятница деяние апостол Фаддей Варфоломей свет Евангилие Армения Библия земля Арарат книга дом Фогарм Иезекииль просветители обращение христианство место начало век проповедь просветитель Патриарх времена царь Тиридатт Аршакуни страна провозглашение религия государство смерть церковь святой видение чудо сын

<<< Полагаю, мои десять минут истекли, но хочу добавить, что очень благодарен вам за то.

Мне чтото в глаз попало. >>>