Христианство в Армении

У меня есть пара клинических примеров, которые подтверждают мою позицию.

сантиметров до сих пор не побит" «Ваш покупатель за 95 млн. долларов.» Что заставляет их тратить на живопись так много? Любовь к искусству? Бахвальство? Или же «шкурный интерес»? Я собираюсь узнать чуть больше об этом сомнительном и в то же время таинственном мире сверхдорогих произведений искусства и, среди прочего, о мультимиллионерах, которые его населяют. — Вы прислонились грязными руками к моей прекрасной стене. — Прошу прощения. Я намерен отыскать самые дорогие полотна мира, а попутно — выяснить подноготную их восхождения на этот пьедестал. «Последнее слово. Продано!» (Стук аукционного молотка) Мы в Лондоне, в выставочном зале дома Christie's, где сейчас вывешены некоторые картины из тех, что буквально через пару недель будут выставлены на нью-йоркские торги. Вот, например, Пикассо: его холст из цикла под названием «Алжирские женщины», 50-е годы. Оценивается в 30 млн. долларов. Вот еще один знаменитый лот. Это Моне, работа, если не ошибаюсь, 1890 или 1891 года. Довольно известный пейзаж, и оценивается, ни много ни мало, все в те же 30 млн. А это Ротко. Практически неизвестная искусствоведам вещь из частной коллекции. Давайте-ка глянем, сколько на этот раз. Судя по всему, может уйти за 22 млн.

20 миллионов, 30 миллионов долларов — казалось бы, огромные кучи денег всего за какие-то картины. Но не тут-то было! Это сущие гроши по сравнению с теми невероятными суммами, за которые уходили с молотка произведения из числа самых дорогих. Если немного задуматься, то выходит, что искусство — просто-таки какое-то волшебство: всего лишь следы от кисти, лишенные какой бы то ни было видимой ценности, абсолютно копеечный кусок холста, покрытый такими же копеечными красками, по мановению волшебной палочки превращается в бесценный объект вожделения самых богатых и влиятельных людей на этой планете. Абра-кадабра! Но почему так получается? В чем же связь между искусством и деньгами? Свой рассказ я начну, пожалуй, с Нью-Йорка, города, в котором жил и творил Марк Ротко, возглавлявший американский абстракционизм на протяжении 50-х — 60-х годов. И для тех, кто находит абстрактную живопись непонятной, возможно, станет неожиданностью тот факт, что его картина занимает 10-е место в моем списке самых дорогих. Чтобы узнать, почему, мы явились сюда, в здание небоскреба, принадлежащего одному миллиардеру. Это репродукция «Белого центра» Ротко, а приобрести оригинал вы сможете не меньше, чем за 72 млн. долларов. А если быть точным, то за 72 млн. 840 тыс. И это ставит ее на 10-е место в нашем списке самых дорогих полотен. Нам наверх. «Начинаем торги. 33, 34, 35 миллионов долларов. 36 миллионов долларов.» Картина была продана на нью-йоркском аукционе Sotheby's в 2007 году. «63 миллионов долларов. Последнее слово. 64 миллионов долларов. Весьма вовремя.» И с учетом комиссии аукциона поверх озвученной стоимости цена оказалась рекордно высокой: более чем в три раза выше самой дорогой из ранее проданных работ Ротко. Но что это значит? Что «Белый центр» — в числе десяти лучших картин в истории? Не совсем. Нужно понимать, что денежная стоимость произведения связана далеко не только с его художественной ценностью. Взвинтить цену до заоблачных высот способно в том числе и происхождение лота, то есть его прежние хозяева. И если говорить о «Белом центре», то ранее он был собственностью одной из самых могущественных династий Америки — Рокфеллеров, сколотивших состояние на нефтяном и финансовом бизнесе и изменивших облик Нью-Йорка небоскребами своего Рокфеллер Центра, 56-й этаж которого Дэвид Рокфеллер отвел под свою внушительную коллекцию, включавшую работы таких мастеров как Пикассо, Гоген и все тот же Ротко. В 1960 году «Белый центр» обошелся ему в 10 тыс. долларов, спустя же полвека его цена взлетела до 72 миллионов. Что интересно, сегодня за картиной закрепилось неофициальное название «рокфеллеровский Ротко» — и этим все сказано. Имя прежнего хозяина стало настолько же важным, как и имя самого автора! Но чтобы выяснить, по праву ли это полотно занимает свое место, я отправился в знаменитую нью-йоркскую галерею Pace Gallery на встречу с одним из ведущих арт-дилеров мира Арни Глинчером. Он был хорошо знаком с самим Ротко и уже 50 лет занимается его картинами. — Это выдающаяся картина? — Это замечательная картина. И надо сказать, что Ротко всерьез интересовался идеей максимальной бесформенности, передачей эмоций исключительно с помощью цвета. Глядя на его произведения, нужно отбросить все стереотипы и просто погрузиться в них — так же как мы погружаемся, скажем, в музыку. Не нужно забывать, что в истории искусства было совсем немного авторов, создававших что-то по-настоящему новое и невиданное прежде, и Ротко — как раз один из них. Но говоря о стоимости полотна, нужно помнить также, что здесь сходятся самые разные факторы. — Например? — Например, происхождение. Одно только имя Рокфеллера уже производит впечатление. — Но почему, собственно? — Да потому что само сочетание искусства и денег уже трудно объяснимо. Стоимость картины на аукционе — не всегда показывает ее ценность. это также и результат желания как минимум двух людей обладать ею и готовых биться за это право. И как поговаривают, нынешние хозяева «Белого центра» — снова нефтяные магнаты, как и прежние Рокфеллеры, но на этот раз это королевская семья из Катара, где в 2022 году будет проходить чемпионат мира по футболу. К великому сожалению, с момента продажи полотно буквально спрятали за семью замками, и я не могу предложить вам даже его приличной репродукции. Чего не скажешь о нашей следующей картине. В случае с ней новый владелец сам решил поделиться с миром утраченным шедевром. Под номером девять в нашем списке значится «Избиение младенцев» Рубенса. В 2002 году это полотно ушло с молотка за 76 млн. 529 тыс. 58 долларов. Фламандский живописец Питер Пауль Рубенс считается одним из величайших художников в истории. И в общем-то неудивительно, что он попал-таки в наш список. Вообще говоря, произведения такого рода — редкость для аукционных торгов. Большинство старых мастеров уже давно разошлись по музеям и уже вряд ли когда-нибудь сменят хозяев. Глядя на эту картину, трудно сохранить самообладание, потому что написана она совершенно без обиняков. Описывается здесь библейская история об истреблении вифлеемских младенцев царем Иродом. И выглядит все это настолько же чудовищно, насколько и правдоподобно. Мы видим крепких солдат, вырывающих детей из материнских рук и швыряющих на пол. Женщины же в это время отчаянно рыдают, вопят и из последних сил впиваются в лица злодеев. А эти безжизненные тела убитых младенцев вот здесь, в самом низу разбросаны словно забытые и никому не нужные куклы. Обратите внимание на этот мертвецки бледный оттенок их кожи. Смотреть на это переполненное болью, горечью, отчаянием и буквально залитое кровью полотно почти невыносимо. И это умение автора переплавить чистейший ужас в образец художественной гармонии и красоты поистине удивительно. Прежде чем прийти сюда, я задавался вопросом, а стоит ли вообще хоть какая-нибудь картина этих 75 миллионов долларов.

Но когда оказываешься перед ней лицом к лицу — это нечто совершенно потрясающее! Однако, еще больше «Избиение младенцев» поражает, если учесть, что до недавнего времени ее вообще не приписывали кисти Рубенса. Когда же ее, наконец, идентифицировали, т.е. установили авторство, стоимость картины мгновенно взлетела, прибавив сразу несколько нулей буквально за ночь. И сегодня в стенах Национальной галереи Дэвид Джаффе поможет нам разобраться, кто же настоящий автор «Избиения младенцев», сравнивая это полотно с другим шедевром Рубенса «Самсон и Далила».

— Припоминаете, когда впервые ее увидели? — Да, я познакомился с ней на аукционе Sotheby's в их т. н. комнате для частного просмотра. Это было, конечно, из ряда вон. Как раз тот случай, когда долгих дискуссий не предвидится, потому что все и так очевидно. — А можете рассказать, как вы сравнивали ее с «Самсоном и Далилой»? — Мы отнесли ее наверх, где было достаточно солнечного света чтобы тщательно все рассмотреть, и сразу же обнаружилась масса общих нюансов. Каждый из нас определенным образом выводит букву «Т» или, скажем, ставит ту же точку над «i», но точно так же и у художников есть свой почерк, который особенно часто выдает себя на второстепенных элементах. У Рубенса это, например, характерные зигзагообразные движения. И здесь их можно заметить на лодыжках персонажей. Вы просто ищете следы авторской манеры художника и если они есть, то вероятно, здесь прошлась его кисть. — Но если авторство вдруг приписывается Рубенсу, как это сказывается на цене? — Ну, мне кажется, всем хочется завладеть Вещью с большой буквы. А полотен Рубенса в свободной продаже считанные единицы. И как только появляется еще одна — естественно, она рождает огромный спрос. Но до момента выставления на торги она, строго говоря, лишена какой-то конкретной ценности.

Это совершенно условная величина, и нельзя заранее сказать, до какой суммы дойдут покупатели, соревнуясь друг с другом в гонке за «волшебным кроликом». Угнаться в любом случае суждено лишь миллионерам. Кен Томсон — самый богатый человек в Канаде, а заодно создатель глобальной медиаимперии, в которую вошли в т. ч. такие издания как Times и Sunday Times. Но кроме того он вложил миллионы в Галерею искусств Онтарио в своем родном Торонто чтобы, как он выразился, поделиться с миром всей блистающей красотой искусства.

Томсоны ведут крайне закрытый образ жизни и неохотно дают интервью, но Дэвид, сын главы семейства, участвовавший в торгах вместе с отцом, все же согласился на беседу. — Коллекционированием он увлекся еще в 50-е. Иногда схватит меня за руку и давай бормотать что-то вроде: «Ты только глянь! И как они умудрились сделать такую тонкую гравировку?! А посмотри на этот переплет!» Таково было его отношение к искусству. В каждой вещи он что-то находил: здесь необыкновенная патина, там какой-то особенный оттенок. — И все-таки покупка «Избиения младенцев» стала знаковым событием в мировой истории коллекционирования. Ведь сумма, которую вы за нее заплатили, до сих пор остается рекордной для работ старых мастеров. Ни много ни мало — 76,5 млн. долларов. — Перед аукционом он буквально каждую неделю подходил ко мне с каталогом и спрашивал: «Дэвид, ну как тебе эта картина? Как бы ты поступил на моем месте?» А я говорил: «Знаешь, пап, думаю, тебе все-таки стоит купить ее. Это нечто совершенно особенное». — Но ведь вам наверняка пришлось выдержать жесткую конкуренцию и вы знали, что предстоит настоящее сражение. Какова была ваша стратегия? — Победить, продержаться дольше всех. — Вы ведь были уверены в победе, не так ли? — Да, мы были уверены в победе, по крайней мере я не сомневался. Конечная цена составила 49,5 млн. фунтов, или 76,5 млн. долларов. — Когда дело было сделано, повисла тишина. Он снял очки, сделал несколько глубоких вдохов, и, мне показалось, произнес что-то вроде «Боже мой!» Ведь это огромная сумма за картину, за нее можно купить целый магазин, то есть, прямо скажем, ощутимая. И это стало важнейшим событием для отца и его коллекции. Кен Томсон скончался так и не увидев, как «Избиение младенцев» заняло центральное место в экспозиции Галереи искусств Онтарио для всеобщего обозрения. — А что вы ощущаете заходя в галерею сегодня и видя это полотно? Будь я на вашем месте, то каждый раз мне бы хотелось сделать вот так — мол, да, нам это удалось, это мы подарили ее миру. Но что чувствуете вы? Во мне сплетаются самые разные переживания, потому что эта картина стала пиком свершений моего отца, символизируя собой и наши с ним отношения, и для нас значит ничуть не меньше, чем для кого бы то ни было. Для нас она обрела совершенно исключительную ценность. Какой же урок я извлек из лота под номером 9? Оказывается, отношение к одному и тому же полотну может полностью преобразиться в мгновение ока. Еще вчера «Избиение младенцев» ускользало от внимания публики, а уже сегодня это самое дорогое произведение классической школы. Картина осталась прежней, а вот отношение к ней кардинально поменялось, как только в ней узнали кисть знаменитого автора. Чтобы чуть лучше понять ход мыслей коллекционеров искусства, мы пожаловали в роскошный пентхаус с видом на Темзу, принадлежащий одному из самых продаваемых писателей современности. — Как я могу к вам обращаться? Джеффри? — Джеффри. — Это Сислей? — Так точно. Обожаю эту вещь. — Это пастель? — Да, причем редкая — одна из чуть более ста нарисованных им за всю жизнь. Один из тех немногих случаев, когда я захотел ее с первого же взгляда. Иногда я возвращаюсь, смотрю еще раз, но здесь все почувствовал сразу. — Вы прислонились грязными руками к моей прекрасной стене. — Прошу прощения. Джеффри Арчер занимает 583-е место в списке самых богатых людей Британии. Но внимания заслуживает и его карьера: он числился советником Маргарэт Тэтчер, а Джон Мэйджор даже пожаловал ему титул лорда, но вместе с тем в свое время он был осужден за лжесвидетельство. Успех же пришел с его романами, а вместе с ним и возможности для любимого увлечения — коллекционирования произведений искусства, но не столько старых мастеров, сколько импрессионистов XIX века. — Здесь как раз можно проследить мою философию. Я просто не могу позволить себе художников первой величины, поэтому нацеливаюсь на ступеньку ниже. Часто они ничем не уступают первым, просто не так хорошо известны. Скажем, вот Камуа. — Один в один Матисс! — Ну или Гоген. Но если бы это и вправду был Гоген, а это — например, Ван Гог, то речь шла бы о суммах даже не в 10, а в 100 раз больше. Ну а в гостиной. Сбросьте-ка пальто. В гостиной у меня, пожалуй, тон всему задает. — Вид из окна. — Абсолютно верно. — Так что же все-таки на первом месте — полотна или вид из окна? — Это совершенно удивительно! Каждый, кто попадает сюда впервые, обязательно обратит внимание на вид. — Надо сказать, трудно удержаться чтобы не встать вот так, что не очень уважительно к вашей коллекции. — Но так и есть! Люди заходят, смотрят в окно — и тут же забывают обо всем. — Не могу не заметить. В коридоре, как вы сказали, у вас работы художников второго эшелона из числа импрессионистов, но здесь я вижу уже Энди Уорхола. Разве он не звезда первой величины? — Не думаю. — Разве? — Сегодня он, конечно, в цене, но я бы не стал причислять его к великим художникам. — И кстати: прически у Мэрилин и Маргарэт Тэтчер очень похожи. — Да уж, две влиятельные дамы. — Как думаете, во сколько ее оценят сегодня? — Без понятия. Да и не будьте таким пошлым. — Вы назвали меня пошлым. Тогда пошлый вопрос. Разве деньги на эти произведения принесла не вот эта в буквальном смысле золотая, я бы даже сказал, почти платиновая книга — «Каин и Авель»? — Да, она добилась успеха, если на это вы намекаете в своей прежней манере.

И да, как раз благодаря этой книге я и смог позволить себе свою коллекцию. Мое любимое, в известной степени, полотно — вот этот Альберт Гудвин. Его еще часто сравнивают с Тернером. Обратите внимание, что написал он эту работу стоя прямо вон там. Удивительные оттенки золотого, а когда вечером еще и освещается Солнцем, то выглядит просто фантастически. — Когда вы ее купили? — 30 лет назад. — То есть вы занимаетесь этим уже несколько десятилетий? — Моей коллекции 50 лет. Давайте будем откровенными. Это как наркотики: заполучив одну вы тут же начинаете думать о следующей. Просто ужас. Как только видишь что-то, что ты вроде бы в состоянии себе позволить, устоять уже практически невозможно. Коллекционеры — это чистой воды сумасшедшие. И следует сказать, что они действительно сходят с ума по номеру семь в нашем списке. Чуть позже я объясню, почему мы перепрыгнули сразу на седьмое место. Никто не умеет поражать воображение так, как это делает Клод Моне, король импрессионизма. Всю вторую половину жизни он писал сады Живенри, а водными лилиями стал буквально одержим. Большинство из них давно разошлись по музеям, так что когда на продажу выставляется хороший экземпляр, это рождает настоящее безумие.

На седьмом месте у нас «Водяные лилии в пруду» кисти Моне, ушедшие за 80 млн. 379 тыс. и 591 доллар. И я встретился с Таней Пос, которая сделала ту самую последнюю ставку. — Таня, раскажите-ка нам побольше о том вечере, когда предложили 80 млн. за эту картину. — Хорошо, с чего начать. Было понятно, что стартовая цена будет быстро побита, поэтому в зале разыгралась нешуточная борьба. И я отлично понимала, что это ценнейшая вещь Моне из той самой серии с его излюбленными лилиями, которые он писал на протяжении 26-ти лет. — Вот как раз об этом я и хотел вас спросить. Ведь написано их было немало, тогда что такого особенного в этой, которую оценили так высоко? — Ну, прежде всего, из поздних работ серии подписаны всего несколько. И это как раз завершенный и подписанный автором поздний образец. — Пожалуй, стоит уточнить, что вы купили его не для себя, а от чьего-то имени. — Для кого же тогда?

— Не могу сказать. — Но ведь интересно же! — Хранение секретов — часть моей работы. — Но что заставляет некоторых коллекционеров тратить такие суммы на произведения искусства? — Думаю, дело в том, что люди, с которыми я работаю, привыкли к определенному качеству вещей, и это же относится к коллекционированию. Они хотят обладать только лучшим и чтобы их окружало только лучшее — будь это дом, автомобиль или самолет. Они просто привыкли так жить. Взгляните на эту картину повнимательнее, потому что она показалась на публике впервые за 80 лет, а сразу после аукциона исчезла снова. Точно такая же история произошла и со следующими двумя полотнами из нашей десятки. Вот самая продаваемая открытка Национальной галереи. Это репродукция натюрморта, изображающего вазу с цветами, написанного Винсентом Ван Гогом в 1888 году. В реальности она, как видите, гораздо ослепительнее, чем на картинке. Это одно из самых знаменитых полотен, и если бы его вдруг выставили на торги, цена вмиг достигла бы рекордных значений. Правда, этому не бывать. Когда шедевры величайших художников выходят на рынок, тот оказывается под влиянием чего-то большего, нежели просто любовь к искусству. И именно так случилось в те горячие деньки незадолго до падения фондовых бирж в 1990-м году, когда одна за другой с молотка ушли сразу две картины: «Портрет доктора Гаше» Ван Гога на аукционе Christie's и «Бал в Мулен де ла Галетт» Ренуара на Sotheby's. Номер восемь и номер шесть в нашем списке в ходе двухдневной лихорадки ушли в руки одного и того же коллекционера. К концу 80-х покупка предметов искусства стала непростым и чуть ли не мужским занятием, а покупка первоклассных работ — буквально охотой профессионалов, состязанием под силу лишь самым смелым — и самым богатым. Это был рынок бешеных быков, цены на котором все больше подогревались новыми игроками — японцами. «Кто больше? 71 млн. долларов. Мои поздравления!» Самый глубокий карман в тот день оказался у бумажного магната из Японии Риои Сайто, известного своей эксцентричностью и склонностью к секретам. Трудно сказать, ценил ли он эти полотна как произведения искусства или же только как объект для инвестиций, поскольку он тут же спрятал их подальше — даже от своей собственной семьи. «Портрет доктора Гаше» ушел с молотка знаменитого аукциониста Кристофера Берджа. «17 миллионов.» По количеству проданных картин из нашей передачи с ним точно никто сравнится. И я бы хотел пролить немного света на роль аукциониста, в чьих силах взвинтить цены до небес в пылу и жаре схватки претендентов.

«Последнее слово. Продано!» — Это зал Вудса, меньший из двух наших залов, и здесь мы проводим большую часть торгов, я бы даже сказал, процентов 90. И здесь-то чуть позже мы вам и сделаем небольшую демонстрацию. — Значит, это здесь мы научимся вести торги? — Сейчас мы соберем людей, которые будут играть роль покупателей, покупателей по телефону, поверенных и все такое — в общем, все в точности как по-настоящему. — Я думал, будем только мы с вами. — Ни в коем случае! — Начнем с лота под номером 327, скульптуры Родена. Кто из присутствующих готов предложить 24 тыс.? Кто 28? Спасибо, мадам. 28 тыс. долларов. 30 тыс.! Вам также спасибо. — Должен признаться, за несколько месяцев до серьезных торгов я уже начинаю испытывать некоторое беспокойство. — Вы до сих пор нервничаете? — Господи, еще как! Более того — чем больше я об этом думаю, тем сильнее нервничаю. — Кто даст 150 тыс. долларов? Есть желающие?

Ну хоть кто-нибудь? Как-то без особой любви на меня смотрят. — Ну если честно, то большинство скупщиков, коллекционеров и остального контингента далеко не огорчатся, если что-то вдруг пойдет не так. Мы как гладиаторы: ощущение такое, будто пальцы у всех вот так и тут же опускаются, стоит вдруг аукционисту не дай, бог! где-нибудь ошибиться. — Вы готовы заплатить 55 тыс. долларов? 55 тыс. против вашей ставки, сэр. Я раскусил ваши повадки, так что могу и накинуть еще. Итак, 55 тыс. долларов. Попав в водоворот аукциона, совсем легко потерять связь с реальностью и представление о сумме на кону. — Продано вот этой мадам. в смысле, леди за 58 тыс. долларов. Но как признает и сам Бердж, иногда в аукционном зале речь начинает идти уже не просто о картинах. — Ведь бывает же так, что торги закрываются на такой отметке, что в конце люди буквально начинают аплодировать? — По-настоящему незамолкающие аплодисменты на моей памяти случались только однажды — когда ушел «Портрет доктора Гаше» Ван Гога. Как только он был продан за 82,5 млн. долларов, что на тот момент было самой крупной суммой, отданной за предмет искусства, в зале тут же раздались аплодисменты: люди повскакивали с мест и зазвучали поздравления. (Звук аплодисментов) И это продолжалось семь минут, что для аукциона просто неслыханно. Но как мне кажется, истинной причиной тому была скорее серьезная экономическая ситуация, сложившаяся к 1990-му году, когда биржи обваливались, а японцы стали последней опорой для рынка, но и они начали потихоньку сворачиваться, поэтому все были уверены, что все того и гляди окончательно рухнет. И вот этот самый лот на мгновение остановил коллапс в их глазах. Думаю, что на самом деле они так исступленно аплодировали своим деньгам, оказавшимся вне опасности. Должен признаться, для меня это был крайне сомнительный момент. Было чертовски неприятно наблюдать за всем этим. Захотелось поскорее ретироваться со сцены и больше не возвращаться. Ведь они, по сути, рукоплескали не Ван Гогу и даже не произведению искусства, а рукоплескали они деньгам. Каковы бы ни были истинные мотивы Сайто, в скором времени он разорился. Но что удивительно, при этом он грозился скорее сжечь полотна нежели продать их. В 1996 году он умер, и с тех пор о картинах ничего неизвестно.

Одни склонны верить, что он сжег-таки их, как и обещал, другие же полагают, что они были тайно проданы, чтобы покрыть его долги. Как бы там ни было, эти произведения уже стали притчей во языцех. Случись им вернуться на торги — сложно даже представить, за сколько они могут уйти на этот раз. За нашим номером пятым, под которым значится известный своими экспрессивными и сложными работами художник, мы отправились в лондонский Челси, где проживают миллионеры, защищенные металлическими вратами и кирпичной кладкой. На самом деле их здесь столько, что недолго и заблудиться. — Совершенно верно, это Френсис Бэкон. Правда, лишь репродукции. — Напрашиваетесь в гости к мистеру Джаггеру? — Вообще-то к Абрамовичу, которому они принадлежат. Трудно поверить, но мы все же ошиблись домом. — То есть мне нужно перенести их. А можно вас попросить показать? — Конечно. — Вот его сад. Вот здесь. — Значит, нужно переставить их сюда? — Именно. Триптих — это три картины, объединенные в одно произведение. Вот две, сейчас принесу третью. И этот кисти известного британского художника Фрэнсиса Бэкона (не путать с философом — прим. перев.) в 2008 году ушел с молотка за 86 млн. 281 тыс. долларов, что ставит его на пятое место в нашем рейтинге самых дорогих полотен. Что делают эти репродукции посреди улицы в центре Лондона, спросите вы? Дело в том, что особняк позади меня принадлежит российскому миллиардеру, владельцу футбольного клуба «Челси» Роману Абрамовичу, и ходят слухи, что именно он приобрел оригинал. Что-то мне подсказывает, что прямо сейчас тот висит в этом самом доме. Номер пять, триптих Фрэнсиса Бэкона, проданный на нью-йоркском аукционе Sotheby's в 2008 году. Творения Бэкона быстро дорожают. Чуть раньше в том же году другое его полотно ушло, втрое превысив начальную стоимость. Вместе с тем его картины не назовешь приятными глазу. Жизнь Бэкона погрязла в алкоголизме и мотовстве, а его триптихи вселяют ужас. Этот же — один из самых чудовищных и в то же время сильных.

Только взгляните на этих кошмарных крылатых тварей, клюющих какое-то изуродованное тело. Нужно быть человеком, сделанным из особенного теста, чтобы любоваться этим произведением у себя над камином. Возможно, этим Абрамович хотел произвести впечатление на свою подругу Дарью Жукову, которая как раз недавно открыла художественную галерею в Москве. И его приобретения не остались незамеченными: на других торгах он заплатил рекордную сумму за работу другого автора, Люсьена Фрейда, ставшего таким образом самым дорогим из ныне живущих британских художников (скончался в июле 2011 — прим. перев.). Но Абрамович известен своей закрытостью и, разумеется, отклонил мою просьбу взглянуть на работу Бэкона у него над камином. Однако, мне удалось встретиться с дочерью еще одного магната Марией Байбаковой, которая сама коллекционер, и выяснить у нее, почему, собственно, Абрамович и другие олигархи наводнили этот рынок. — Во времена коммунизма никто не мог взять и купить произведение искусства. Ни у кого не было никаких капиталов, даже банковских счетов. Но с наступлением капитализма в 90-е у нас вдруг появилось такое понятие как частная собственность, и вслед за тем как состоятельные россияне обзавелись теми же автомобилями и разнообразной недвижимостью, они заинтересовались рынком эксклюзивных вещей, и в частности коллекционированием предметов искусства. — Абрамович — скажем прямо, один из самых известных олигархов здесь. Можно ли сказать, что он и его покупки выходят из ряда вон? — Мы можем говорить с уверенностью лишь о двух произведениях, которые он приобрел. — А именно? — А именно, полотно Фрейда и триптих Бэкона. Но надо сказать, что это весьма обстоятельный коллекционер, и если он что-то покупает, то вовсе не из-за цены. — Но ведь цена этих двух вещей далеко не заурядна. — Да, эти цены выше среднего. — Вопрос в том, а не переплатил ли он? Ведь сумма-то огромная. — А по-моему, разве это важно?

— Тогда возможно, вы могли бы объяснить мне, почему вообще эта новая, скажем так, поросль обеспеченных русских скупает художественные произведения? Им это нравится? Или это своего рода хвастовство или, может быть, символ благополучия? — На самом деле большинство из них ведут очень закрытый образ жизни. И никому не известно наверняка, кто они и что у них в собственности, поэтому. — А вам известно? — Конечно же, среди них много моих друзей, так что да, но тем не менее их образ жизни невероятно закрыт. Поэтому сама мысль о том, что покупка предметов искусства — это якобы показатель состояния, сразу же теряет все основания, ведь очевидно, что если вы совершаете покупку ради статуса, то должны быть заинтересованы в том, чтобы все знали, что это именно вы купили то-то и то-то. Однако, не исключено, что олигархи делают это не ради общественного статуса, а ради признания с своем собственном кругу, и слова Марии Байбаковой лишь подтверждают это. Пока что все картины из нашей десятки покупались либо из любви к искусству, либо ради престижа, либо в качестве инвестиции или же как предмет роскоши. Но полотно под номером четыре значит для своего хозяина гораздо больше, чем любые деньги или художественные достоинства. Портрет Адель Блох-Бауэр II, написанный венским художником Густавом Климтом в 1912 году, стал громким событием на рынке в году 2006. Блох-Бауэр принадлежала к зажиточному роду австрийских евреев, имущество которых, как и многих других, было разграблено нацистами. «Портрет Адель Блох-Бауэр II, 25 млн. долларов. Стартовая цена 25 млн. долларов.» После долгих лет правовых тяжб картина, наконец, вернулась к законному владельцу, потомку семейства, проживающему в Калифорнии, который не долго думая решил выставить ее на торги. В таких случаях говорят о возвращенных предметах искусства. «Твой покупатель покупатель за 78 млн. долларов, парень.» С учетом комиссии аукциона портрет Блох-Бауэр попадает на четвертую строку нашего рейтинга. Считается, что новым хозяином стал Рональд Лаудер, также потомственный еврей, а кроме того, наследник косметической империи Estee Lauder, но сам он отказывается говорить о теперешнем местонахождении картины. Зато он разрешил нам посетить его галерею на знаменитой нью-йоркской Пятой авеню, где на публичное обозрение выставлено другое его полотно. И поговаривают, что оно обошлось ему еще дороже. Здесь, в нью-йоркской Новой Галерее находится еще одна работа Климта, написанная за пять лет до предыдущей, но изображающая все ту же модель, женщину по имени Адель Блох-Бауэр, жену венского сахарного магната.

Это одна из самых растиражированных картин, и она должна быть где-то здесь. Мне не раз приходилось видеть ее репродукции, но живьем — впервые. И должен сказать, трудно устоять перед этим как будто бы позолоченным и украшенным драгоценностями полотном. Очень пышная и чувственная работа. И невероятно утонченная. Причем все это не просто эпитеты — она в буквальном смысле сделана из драгоценных металлов. На холсте кроме краски есть золотые и серебряные вставки, так что картина буквально вопит о роскоши. Но кое-что в ней меня все-таки смущает. Я не могу избавиться от ощущения, что на картине изображена страсть, но страсть не столько к женщине, сколько к высшему обществу в целом. Нынешний ее хозяин, наследник целого состояния, по некоторым данным, заплатил за нее 135 млн. долларов непосредственно прежнему владельцу, а это, как ни крути, огромная сумма. Он называет ее «наша Мона Лиза», имея в виду, очевидно, свою галерею, но можно говорить и шире, рассматривая эту работу как символ триумфа над нацистами и зверствами, которые те содеяли. Хотя картина и сама по себе великолепна, но на мой взгляд, причиной такой неслыханной стоимости отчасти послужил и тот факт, что ее история связана с гораздо более масштабной историей всего еврейского народа в XX столетии. И тем не менее мы не включили ее в наш список по той простой причине, что заплаченную за нее цену попросту нельзя проверить. Немалая часть предметов искусства покупается в частном порядке, и детали сделки остаются за завесой тайны, но если сумма в 135 млн. долларов все-таки верна, то ставит ли это Климта в один ряд с такими величайшими мастерами как Рубенс, Моне или Ван Гог? По правде говоря, не думаю, но для Рональда Лаудера его покупки служат скорее своего рода культурным правосудием, вопрос цены для которого в его понимании, судя по всему, не стоит. Мы прибыли в Венецию, поскольку мне удалось добиться интервью с очередным миллиардером, но на этот раз с одним из самых влиятельных в мире современного искусства. И в отличие от многих других, он вовсе не против того, чтобы выставлять свою коллекцию на публичное обозрение.

Франсуа Пино — один из богатейших бизнесменов Франции. Ему принадлежат такие марки как Шато Латур, одно из изысканнейших вин, американский курорт Vail Ski, а также аукционный дом Christie's. Так что если вы задавались вопросом, на что же уходят все эти комиссии аукциона, то, возможно, вот и ответ. Мы направляемся в Пунта делла Догана, один из двух венецианских музеев Пино. И я собираюсь выяснить, что же все-таки движет им: любовь к искусству или, может быть, всего лишь жажда наживы? На сегодняшний день Пино располагает одним из первоклассных собраний современного искусства. Вот, например, «Висящее сердце» Джеффа Кунса. Я не знаю, сколько Пино отдал за него, но другая аналогичная работа того же автора в 2007 году ушла за 23 млн. долларов. — Что нужно чтобы собрать такую великолепную коллекцию? В чем секрет? — В том, чтобы болеть ею, быть одержимым и постоянно жаждать большего. Главное, мне кажется — это ваше сердце и ваша страсть. — А приходится ли вам при этом идти на риск? — Конечно же. Безусловно. Кто знает, будет ли автор цениться через 50 лет так же. Да тут даже говорить не о чем. — То есть решать вам? — Покупая произведение вы делаете это на свой страх и риск, и только потом уже. —Время рассудит? — Совершенно верно. — Лошадь Маурицио Кастеллана, любопытная инсталляция. — Да, неплохая работа, похожа на шутку. Правда, здесь не только шутка, а и определенное авторское послание. Она как бы проходит сквозь стену. Для нас это был бы, пожалуй, рискованный маневр, правда ведь? — Попытаться пройти сквозь стену? — Не то слово. — Есть в этом что-то. — А что вы думаете о, так скажем, обратной стороне этого рынка, о том что цены неуклонно растут? Вы отдаете, не знаю. ну скажем, 70 млн. долларов. — Да, действительно. Это печально. — Почему вам так кажется? — Потому что в итоге покупателями зачастую оказываются те, кто на самом деле далек от искусства. Для них имеет значение только внешняя сторона. — Вы имеете в виду, так называемая показуха? — Иногда в том числе и это. Обидно, конечно же, но что поделаешь. Риск Пино, тратящего миллионы на произведения, которые могут оказаться попросту никому не интересны, конечно же, высок.

Но вместе с тем шанс оказаться в роли дальновидного покровителя будущих Моне и Ротко еще выше. Да и Пино попросту в состоянии позволить себе риск такого рода.

«Далее лот под номером 32 — "Алжирские женщины".» Однако если вас интересует беспроигрышный вариант, который не оставит безразличными ваших друзей и идеально впишется на стене вашего пентхауза или в каюте вашей личной яхты, то все что вам нужно — отправиться самому или отправить своего поверенного на аукцион и приобрести Пикассо. Эта работа ушла всего за какие-то 19 млн. долларов не считая комиссии аукциона, в то время как третье в списке самых дорогих полотен обошлось покупателю почти в пять раз дороже. Итак, под номером три у нас портрет Доры Маар с кошкой, проданный на аукционе Sotheby's в 2006 году таинственному джентльмену, которого прежде никто не видел и в речи которого хорошо слышался выраженный русский акцент. Пользуясь случаем, я поинтересовался у Марии Байбаковой, не знакома ли она с ним. — В этот момент я как раз находилась в зале. По окончании торгов тут же поползли домыслы насчет того, кто же настоящий покупатель. И, кажется, ушел целый год на то, чтобы все разобрались, кто это на самом деле. — Так кто же он? — Ну. Один грузинский коллекционер, предпочитающий оставаться в тени. — Но все в мире искусства в курсе, кто именно? — Не стану судить обо всех, но как минимум некоторые. — Тогда почему вы просто не скажете нам, если все кому нужно и так в курсе? — Я просто не вправе это сделать. — Почему? Иначе вас убьют? — Да нет, конечно. Я всего лишь уважаю желание человека сохранять тайну частной жизни. Однако, единственный грузинский олигарх, которому по карману такие расходы — это Борис Иванишвили, которого российское издание журнала Forbes назвало наиболее вероятным владельцем картины.

Свое состояние он сделал на добыче нефти и полезных ископаемых, и сегодня проживает в Москве — судя по всему, заодно с Дорой Маар и ее кошкой.

Но даже это больше чем мне известно о покупателе следующей картины в нашем списке. Это еще одна работа Пикассо, проданная в 2004 году, но до сих пор никто не в состоянии ответить мне, где она находится сегодня и кому принадлежит. Это как раз тот случай, когда становясь предметом роскоши в глазах богачей, произведение искусства скрывается от глаз всех остальных. У меня в руках репродукция этого полотна. «Мальчика с трубкой» Пикассо написал в 24 года, едва переехав в Париж и проживая в нищете. И когда он накладывал последние мазки на холст, то наверняка даже в бредовом сне не смог бы предположить, что однажды эта работа будет стоить огромных денег. Между тем, в 2004 году «Мальчик с трубкой» был выставлен на торги и ушел с молотка за 104 млн. долларов, что ставит эту картину на вторую строку нашего рейтинга. Таким образом, в нашей десятке оказалось уже две работы Пикассо. Но на самом деле ему принадлежат все три верхние строчки. И это потому, что Пикассо — больше чем просто художник. Это невероятно «раскрученный» бренд. И наиболее очевидно это здесь, в Лас-Вегасе. Могло бы показаться, что знаменитый Город Грехов — последнее место, куда стоило бы отправиться в поисках шедевров искусства. На самом же деле, многие местные отцы-основатели далеко не прочь обзавестись одной-другой работой Пикассо. И если задуматься, этот брак заключен на небесах, ведь Лас-Вегас — это, по сути, один большой памятник деньгам, в то время как Пикассо, в свою очередь, известен как самый дорогой художник. Человек, заработавший миллиарды на недвижимости и построивший этот роскошнейший казино-отель «Беладжио», одновременно владеет не менее удивительным собранием работ Пикассо. А зовут его Стив Уинн. Пройдя через казино мимо рядов «одноруких бандитов» и игровых столов, вы окажетесь в картинной галерее, а по совместительству — в изысканном ресторане имени Пикассо. Большинство работ художника, находящихся в этой коллекции, вывешены прямо здесь, в ресторане, спроектированном лично Уинном не без помощи сына самого художника Клода, который придумал рисунок ковров. Пикассо здесь буквально всюду: вон там великолепная работа, здесь еще одна, датируемая 1917 годом, а здесь — 1971. В общем, все так или иначе связано с маэстро: даже тарелки, копирующие рисунок его работ по керамике. — Приятного аппетита. — Благодарю. Есть некоторая ирония в том, что эти два натюрморта из цветов и фруктов позади меня висят именно здесь. Они были написаны во время войны, когда автор жил в оккупированном немцами Париже и еда была в невероятном дефиците. Теперь же они оттеняют роскошные банкеты. Но мне все-таки кажется, что владельцы и не рассчитывают на то, что сидя здесь вы будете изучать работы мастера. По их замыслу вы скорее должны просто купаться в излучаемой ими ауре эксклюзивности. Это, пожалуй, даже неплохой ход для одного из самых своеобразных ресторанов в городе, одержимом деньгами — вывесить на стенах полотна ценой в десятки миллионов каждое. Но тогда сам собой возникает вопрос: что же сталось с искусством, если великие работы вдруг превратились в декорацию на фоне богатства и роскоши, словно банальные обои? «Меня зовут Стив Уинн и это мой отель — единственный, который я назвал своим собственным именем.» Ради нового проекта Уинну пришлось продать «Беладжио» вместе с его коллекцией Пикассо. Оставив себе, правда, одну работу — свою любимую под названием «Сон», которая не только стала основной идеей очередного отеля, но и чуть не оказалась самым дорогим полотном в мире. Уинн испытывает проблемы с глазами и его зрение постепенно ухудшается. В 2006 году он нашел покупателя, готового выложить за картину 139 млн. долларов, однако перед самой продажей повредил холст собственным локтем — и сделка, естественно, не состоялась. — Все так и застыли в шоке. Я подумал: «Господи! Неужели я это сделал?! Не могу поверить.» Но потом решил: хорошо еще, что это сделал я, а не кто-то другой. Найти его отель, разумеется, не составит труда, а вот его самого и картину — уже не так-то просто. Мы рассчитывали, что господин Уинн пригласит нас к себе и нам удастся взглянуть на «Сон» своими глазами, однако он все же отказал нам в интервью через секретаря, и поэтому мы здесь — у самого выезда из города. Я взял с собой цветную репродукцию «Сна», так что нетрудно заметить, что на самом деле это не что иное как эротическая фантазия. На картине изображена любовница Пикассо Мари-Тереза Уолтер. Она склонила голову набок, медленно впадая в забытье. В то же самое время мы видим ее лицо одновременно и в профиль, и если присмотреться повнимательнее, то остальная часть образует весьма недвусмысленный силуэт. Как мне кажется, это попытка Пикассо дать понять нам, что у нее в это время на уме. «Сон» — одна из самых блестящих работ Пикассо, но не исключено, что Стив Уинн приобрел ее отчасти из-за ее прежних владельцев. И мы снова возвращаемся к т.н. происхождению. Однако, на этот раз, речь идет не о миллионере, а об обычной нью-йоркской семье среднего класса, в коллекции которой значился целый список работ Пикассо. «Одно из наиболее выдающихся собраний предметов искусства XX века, выставленных на торги, произвело фурор на вчерашнем аукционе Christie's в Нью-Йорке. Коллекция, принадлежавшая Виктору и Салли Ганц в сумме собрала более 206 млн. долларов, установив таким образом рекорд продаж единственного владельца. Дети прежних хозяев выставили на торги и продали 57 работ после того, как Салли Ганц скончалась ранее в этом году.» — Этот альбом Christie's выпустили как раз незадолго до аукциона. И таким образом они пытались рассказать немного о моих родителях и о том, как они подходили к своему хобби.

Работы здесь сгруппированы по авторам, которые идут один за другим, так что если открыть, например, Пикассо. — Это же «Сон»! — Да, это «Сон». — То есть все, что здесь представлено.? —Все это принадлежало им. А вот и наша картина. — Так вот же она! — Да, это она самая. — «Зимний пейзаж», 1950 год. — Ваши родители. — Это их свадьба. Поженились они в 1941 году, а в 1942, то есть за два года до моего рождения, они купили «Сон».

Для них это был очень важный и особенный шаг. — А вам известно, во сколько он им обошелся? — Они отдали за него 7 тыс. долларов. — А если мы сравним это с тогдашними ценами. — Если сравнивать с тогдашними ценами, то, скажем, за квартиру они платили 300 долларов в месяц. То есть на эти деньги они могли бы жить там больше двух лет. — Да уж. Вложились так вложились. Из ваших слов можно подумать, будто «Сон» был одним из первых приобретений в их коллекции. — Это была их первая покупка. — То есть, «Сон» положил всему начало? — Отец влюбился в нее буквально с первого взгляда, как влюбляются в человека. Она не выходила у него из головы, так что в итоге им пришлось затянуть пояса потуже и отказаться от других расходов, чтобы позволить ее себе. — Но кем же кем они работали, что оказались в состоянии купить ее? — Отец занимался бижутерией, этот бизнес перешел ему по наследству, а мать не работала, как в общем-то и большинство женщин в те годы. То есть, ни огромного заработка, ни каких-то особенных сбережений у них не было, а жили они при этом на съемной квартире. Но мой отец просто-таки влюбился в Пикассо. — Звучит так, словно они делали это вовсе не ради инвестиций в будущее. — Абсолютно. — Тогда что же ими, на ваш взгляд, двигало, когда они совершали все эти покупки? — Любовь. — Ну а что вы почувствовали, когда дело дошло до аукциона? — Мне было тяжело. Прежде всего, сразу после смерти матери, а она ушла вслед за отцом, нас буквально окружили какие-то люди, просто-таки толпами: представители Sotheby's, Christie's, кто-то из Англии, из Японии — в общем, отовсюду. Мы оказались будто в осаде, и все это было довольно неприятно. — Не очень красиво с их стороны. — Ну, это их работа. — А это вообще обычное дело? — А как же! Сейчас у них вообще все автоматизировано, и на компьютере у каждого список хозяев 50 самых интересных собраний, где именно находятся их коллекции, где живут они сами, сколько им лет, сколько они еще предположительно проживут и кому достанется их наследство. У этих ребят есть все. — Поджидают своего часа. — Как говорила мама, стервятники кружатся. Да и атмосферу в аукционном зале не назовешь здоровой — все собрались как будто по случаю смерти или развода. — Но было ли это и в самом деле необходимостью из-за каких-нибудь налогов, выплат за наследство и так далее? — Была одна большая проблема под названием налоги. На тот момент их размер в Америке составлял порядка 55 процентов. — Я правильно понимаю, что оставляя себе, скажем, тот же «Сон» вы должны были бы заплатить 55 или, допустим, 60 процентов ее оценочной стоимости? — Совершенно верно. — А что вы почувствовали, когда в конце концов выяснилось, что новым владельцем стал Стив Уинн, человек во всех отношениях не похожий на вашего отца? — Я знакома с ним и он очень приятный человек. Жаль, конечно, что он ненароком повредил картину, но ведь это случайность.

Кстати, помню, как пару лет назад хозяин галереи на одной нью-йоркской выставке заявил, будто ее настолько мастерски восстановили, что никто не в состоянии даже заметить место повреждения. Что же, я пошла туда, зашла в зал, и едва только сделав шаг в ее сторону, а она висела на другом конце и вокруг никого не было, тут же заметила, где это место. — А где, если не секрет? Потому что я слышал разные версии. — Это. Ну, здесь не будет видно, здесь спереди стоит мой сын, но это вот прямо за ним. — На левой руке? — Да, как раз в этом районе. Не знаю, какого размера было отверстие, но шрам остался примерно вот такой. — Мне интересно, ведь картина оставалась в целости и сохранности, а ваш отец ее холил и лелеял на протяжении десятков лет, и тут новый хозяин — раз! — и вдруг испортил ее. Вы знаете, ведь по сути, она осталась прежней. — Но изменилась стоимость! — Мне кажется, само произведение все-таки ценнее денег. — А как вам вообще такие цены на искусство? Как вы на это смотрите? — Думаю, в этом нет ничего хорошего — в том, когда люди не знают, на что бы еще потратить деньги. Это вообще уму не постижимо. Когда речь заходит о том, а сколько стоит та или иная вещь, то это уже перестает иметь отношение к искусству. Конечно же, стоимость полотен из нашей десятки связана не только и не столько с их художественной ценностью. Они символизируют их происхождение, историю, материальные инвестиции и, наконец, просто покупку ради престижа. И только иногда — любовь к искусству. «58 млн., 59 млн., 60 млн., 61 млн.» В мае 2010 года на продажу была выставлена очередная работа Пикассо. «72 млн., 73 млн.» А в результате — стала самым дорогим произведением искусства за всю историю аукционных торгов. — Я был, прямо скажем, взволнован больше обычного. Последние 50 лет она находилась в частных руках, и с тех пор специалисты ее не видели, так что в этом отношении было некоторое волнение. «95 млн. долларов.» Это невероятно многогранная и блестящая работа. «.И продано за 95 млн. долларов.» На первом месте у нас картина под названием «Обнажённая, зелёные листья и бюст», которая с учетом комиссии перешагнула отметку в 100 миллионов и ушла за 106 млн. 482 тыс. 500 долларов. Кто же в состоянии потратить такие огромные деньги на одну единственную картину? — Я слышал, что самый дорогой в истории лот, «Обнажённая, зелёные листья и бюст» ушел в руки вашего соотечественника. Вам об этом что-нибудь известно? — Насколько я знаю, это грузин, но больше ничего сказать не могу. Кем бы ни были ее новые хозяева, они сделали еще один необычный поступок, согласившись предоставить ее в экспозицию лондонской галереи Тейт Модерн на два года. Ее цена придает ей особую ауру, и вполне возможно, люди видят в ней лишь денежные знаки. Но вместе с тем, это поистине необыкновенная работа. Возможно и не лучшее полотно в мире, однако невероятно самодостаточное и утонченное. Оно из той же серии, что и «Сон», поврежденный локтем Стива Уинна, и обе работы связывает общий предмет поклонения: белокурая любовница автора. Пикассо в тот момент было 50, в то время как Мари-Терезе лишь 22. Познакомились они 5-ю годами ранее, когда, выходя из магазина, художник остановил 17-летнюю девушку прямо посреди улицы в Париже и произнес: «Я Пикассо. Мне хотелось бы написать ваш портрет, и мне кажется, может получиться нечто прекрасное». По признанию самой Мари-Терезы, они занимались любовью целую неделю. И глядя на эту картину становится понятно, что Пикассо буквально потерял голову, по крайней мере это самая яркая работа, описывающая сочные плоды кризиса среднего возраста. На холсте выведено исполнение самых потаенных грез о незаконном блаженстве. Тело Марии Терезы цвета нежной сирени на довлеющем темно-синем фоне кажется таким округлым, мягким и податливым, чем-то вроде этих огненно-рыжих фруктов в углу — словно какое-то лакомство наподобие огромного нежно-розового суфле. Но есть в этой картине и кое-что, на мой взгляд, зловещее. Если внимательно приглядеться, то между гипсовым бюстом и растением можно заметить таинственный темный силуэт. На самом деле это автопортрет. Автор, сам словно часть этой темной шторы, присматривает за своей возлюбленной, оберегает и окутывает ее. Однажды Пикассо якобы сказал следующее: «Для меня есть всего два типа женщин: богини и подстилки». Так вот я думаю, что Мари-Тереза на этой картине — сразу и то, и другое. Она здесь и сверкающая богиня, и в то же время в позе покорности: как по отношению к автору, так и по отношению к нам. Ее тело пересекают две длинных, будто оковы тени. Обратите внимание на их форму: они образуют две огромных латинских литеры «P» одна здесь и другая здесь в перевернутом виде как будто автор пометил своими инициалами одновременно и полотно, и ее тело — «ПП», или Пабло Пикассо. Что видит хозяин глядя на эту картину? Признание в любви женщине? Возможно. Или, может быть, отражение своего либидо и символ материального благополучия? Наверняка сказать можно лишь одно: здесь, в музее, это в первую очередь произведение искусства, а уже затем предмет роскоши. И это уж точно не к худшему. Но будь я на вашем месте, я любовался бы ей как можно дольше, потому что нет никакой гарантии, что ее анонимные хозяева будут согласны делиться ею со зрителями и дальше. Определенно есть некоторая несправедливость в том, что общественный доступ к одним из величайших шедевров мирового искусства зависит от прихоти богачей. К сожалению, мы не можем наслаждаться красотой многих прекраснейших полотен, поскольку те спрятаны за стенами частных хранилищ, принадлежащих миллионерам, а то и миллиардерам.

Теги:
предание пятидесятница деяние апостол Фаддей Варфоломей свет Евангилие Армения Библия земля Арарат книга дом Фогарм Иезекииль просветители обращение христианство место начало век проповедь просветитель Патриарх времена царь Тиридатт Аршакуни страна провозглашение религия государство смерть церковь святой видение чудо сын город Вагаршапат Эчмиадзин руки золото молот указ место строительство архитектор форма храм престол иерархия центр группа восток история зарождение организация сомобытность автокефалия догма традиция канон собор вопрос формула слово натура одна семь танство крещение миропамазание покаяние причащение рукоположение брак елеосвящение Айастан нагорье высота море вершина мир озеро Севан площадь климат лето зима союз хайаса ядро народ Урарту племя армены наири процесс часть предание пятидесятница деяние апостол Фаддей Варфоломей свет Евангилие Армения Библия земля Арарат книга дом Фогарм Иезекииль просветители обращение христианство место начало век проповедь просветитель Патриарх времена царь Тиридатт Аршакуни страна провозглашение религия государство смерть церковь святой видение чудо сын

<<< Она приехала за мной.

Мишель, мы не шутим. >>>