Христианство в Армении

Было так приятно предаться воспоминаниям.

Это неправда. Что говорит мадам Гавковска? Она говорит, что может быть, её муж не всё видел. Он говорит, что видел. Один раз, например, на вокзале Малкиния иностранный еврей вышел из вагона купить что-нибудь в баре. Поезд тронулся, и тот побежал за ним. чтобы запрыгнуть в вагон. Он проходил мимо этих пульмановских вагонов, видел иностранных евреев очень спокойными и ничего не подозревающими, и он делал им эти знаки. Всем евреям, вообще всем. Он прогуливался по перрону? Спросите его. Да. Дорога была такая же, как сейчас. Когда охрана не следила, он делал такие знаки. Ева, спроси мсье Гавковски, почему он такой печальный? Потому что я видел, как люди шли на смерть. А что это за место? Это было недалеко отсюда, в двух, двух с половиной километрах, примерно так. Что было? Лагерь? Что это за грунтовая дорога, на которую он показывает? Там была железная дорога, ведущая к лагерю. Мсье Гавковски, вы водили поезда из Варшавы, Белостока, к вокзалу Треблинки? Случалось ли вам везти вагоны от вокзала Треблинки в лагерь? Он часто это делал? Два или три раза в неделю. Как долго? Где-то около полутора лет. То есть в течение всего времени существования лагеря? Вот платформа. До этого места он довозил локомотив с двадцатью вагонами позади. Нет. Локомотив был сзади. Он толкал его? То есть, он его толкал. С января 1942-го я начал работать здесь помощником диспетчера. Здание вокзала, рельсы, перрон те же, что были в 1942-м, ничего не изменилось? Где точно начинался лагерь? ЯН ПЛВОНСКИ Я покажу вам точно. изгородь доходила до этих деревьев, вон там. Потом была ещё одна изгородь, около вон тех деревьев. То есть я сейчас нахожусь внутри лагерного ограждения, так? А здесь, в пятнадцати метрах от вокзала, я уже за территорией лагеря. То есть это польская сторона, а это сторона смерти. Согласно приказам немцев, польские железнодорожники были обязаны разделять поезда: локомотив брал двадцать вагонов, и ехал в направлении Шельмо. Там была стрелка, поезд сворачивал, и вталкивал вагоны внутрь лагеря, по той дороге.

Там начиналась платформа. То есть, если я правильно понимаю, здесь ещё не лагерная территория, а если пройти здесь, то мы будем уже внутри лагеря. В отличие от Треблинки, здесь вокзал это часть лагеря. Теперь, здесь, мы на территории лагеря. Эта дорога находилась уже внутри лагеря. И это та же самая дорога? Да, та же дорога. Та же, с того времени ничего не изменилось. А здесь. это то место, что называется платформой? Да, это платформа, где мы высаживали жертв, обречённых на смерть. То есть мы находимся на том самом месте, где были высажены, а затем задушены в газовых камерах 250000 евреев? Евреи из-за границы приезжали в Треблинку в пассажирских вагонах? Не всегда. Богатые евреи из Бельгии, Голландии, Франции приезжали в пассажирских вагонах, часто даже первым классом. И, как правило, охрана обращалась с ними лучше. Особенно конвои с евреями из западной Европы, когда они ждали здесь своей очереди, польские железнодорожники видели, что женщины были с макияжем, аккуратно причёсаны. Они совершенно не представляли себе, что их ждёт через несколько минут. Они приводили себя в порядок. И польские железнодорожники не могли им ничего сказать, потому что охранники, которые наблюдали за поездом, запрещали любые контакты с будущими жертвами. Была хорошая погода, как сейчас? Да, к несчастью, даже лучше. Эта платформа была конечной станцией для поездов, прибывающих в Освенцим. Они приезжали днём и ночью, от одного до пяти в день, со всех концов мира. Я работал там с 18 августа 1942-го по 7 июня 1943-го. Поезда без конца следовали один за другим, я на своём посту, на платформе, перевидал их более двух сотен: волей-неволей, это стало рутиной. Отовсюду без конца в это место прибывали поезда с людьми, не подозревающими о судьбе предыдущих. И я знал, что через два часа 90% из этих людей будут задушены газом. Я знал это. Я не понимал, как люди могли так вот исчезать. И ничего не происходит, прибывает следующий поезд. Они ничего не знают о судьбе предыдущего, это продолжается месяц за месяцем, снова и снова. ОСВЕНЦИМ-БИРКЕНАУ Это происходило так: например, если еврейский поезд ожидался к двум часам ночи. то, когда он приближался к Освенциму, об этом сообщали СС. Какой-нибудь эсесовец будил нас, и потом, ночью, нас доводили до платформы. Нас было около 200 человек. Всё было освещено. Платформа, прожекторы. Под прожекторами, в ряд, стояли эсесовцы, на каждом метре по эсесовцу с оружием в руках. Мы были в центре, мы, заключённые, ожидающие поезда, ожидающие приказов. Когда всё было готово, прибывал конвой. Локомотив ехал очень медленно. Он всегда был впереди, он доезжал до платформы. Это был конец линии, конец поездки. Когда поезд останавливался, вся «гангстерская элита» была уже на местах. Перед каждыми двумя или тремя вагонами, а иногда и перед каждым вагоном один из офицеров СС ждал с ключом в руке, а потом открывал двери, потому что они были закрыты на засов. Внутри были люди. Они смотрели в окна и не понимали: после стольких остановок некоторые из них были в пути более десяти дней что означала эта остановка. Затем, дверь открывалась, и первый приказ был таким: «Alle Heraus!» «Всем выйти!» И чтобы заставить понять, они били их своими дубинками первого, второго и так далее. Евреи были как сардины в этих вагонах. Если в один день прибывало четыре, пять или шесть поездов, то высадка проходила в спешке. Они им угрожали, оскорбляли их. Но иногда они могли вести себя иначе, проявляли благожелательность и чувство юмора. Они, например, говорили: «Здравствуйте, мадам, выходите, пожалуйста». В самом деле? Да, да! Или: «Мы рады вас видеть. Просим прощения за неудобства, скоро всё изменится.» По прибытии в Треблинку мы ещё не знали, кто были все эти люди: некоторые носили красные или голубые повязки: еврейские коммандос. Вываливаясь из поезда, толкая друг друга, мы терялись среди криков и стонов. Выйдя, мы оказывались разбиты на две шеренги, женщины слева, мужчины справа.

У нас даже не было времени оглядеться, потому что они били нас по головам всем, что им подворачивалось под руки. Это. Это было очень больно. Мы не знали, что происходит, у нас не было времени об этом думать, крики сводили с ума. Мы не слышали уже ничего, кроме стонов. И вдруг, это началось: крики, стоны. «Выходите, выходите все!» Даже не крики, а шум, смятение! «Выходите, выходите!» «Оставьте багаж!» Мы вышли, выталкивая друг друга. Мы увидели людей с голубыми повязками. У некоторых из них были хлысты. Мы заметили эсесовцев. в зелёной униформе, в чёрной униформе. Мы были одной массой, и эта масса нас всех уносила, так, что невозможно было сопротивляться, она несла нас к площади. Я увидел, как другие раздеваются. Я услышал: «Раздевайтесь! Дезинфекция!» Я ждал, уже раздетый, когда увидел, что эсесовцы уводили некоторых в сторону. И те должны были снова одеться. Вдруг один эсесовец подошёл, остановился напротив, оглядел меня и сказал: «Да, да, ты тоже, быстро, иди к остальным, одевайся. Ты будешь здесь работать, и если покажешь, на что способен, сможешь стать командиром бригады или капо. Я ждал, уже раздевшись, как и все, что были в поезде. Тут подошёл человек и сказал: «Вы, вы и вы выйдите вперёд!» Мы вышли из шеренги и нас отвели в сторону. Некоторые понимали, что происходит, они чувствовали, что не выживут. Они отступали назад они уже знали, куда идут И что за этой большой дверью. Плач, крики, стоны.

То, что происходило там. это было невозможно. Призывы. крики. они оставались в ушах, и всё звучали и звучали в голове днями и ночами. днями и ночами. Ночи напролёт мы не могли спать. Вдруг, внезапно, всё прекратилось, как по приказу. Всё стало тихо, там, где исчезли люди, как будто все умерли. Потом они приказали нам всё убрать. На том месте, где около двух тысяч человек были раздеты прямо на улице. Нам приказали всё унести, всё очистить в секунду! Немцы, и другие из тех, что там были, украинцы, начали кричать, бить нас, чтобы мы быстрее носили мешки к центральной площади, где была огромная куча вещей, обуви и всего прочего. В мгновение ока всё было чисто, как будто ничего не произошло. Ничего. Ни с кем. Никогда. Не осталось ни следа. Ни следа! Всё исчезло как по волшебству. БИРКЕНАУ: лагерь Перед каждым новым прибытием платформа начисто очищалась. От предыдущего поезда не оставалось и следа. Ни малейшего следа! Нас отвели в барак. В бараке сильно воняло. Где-то на полтора метра в высоту он был забит перемешанными в однородную массу всевозможными предметами, всем, что привозили с собой люди: одеялами, чемоданами, всем подряд, смешанным в единую массу. И по всей этой массе, как черти, скакали люди. Они собирали это в тюки, и выносили оттуда. Меня представили одному из них. На его нарукавной повязке была пометка: «Командир бригады». Он что-то крикнул и я понял, что я тоже должен был взять одеяло, связать тюк и перенести его в другое место. Я спросил его: «Что происходит? А другие? Обнажённые? Где они?» Он ответил: «Заткнись. Все мертвы» Но я ещё не осознавал этого. Я ещё не верил в это. Он говорил по-еврейски. Это был первый раз, когда я услышал там еврейскую речь. Он сказал мне это не очень громко и я увидел слёзы у него на глазах. Но вдруг он стал кричать, поднял свой кнут. И краем глаза я заметил приближающегося эсесовца. Я понял, что не должен больше задавать вопросов, и пошёл наружу со своим тюком. Вот так мы начали работать в этом месте, которое они называли Треблинка. Но я всё равно не понимал, что происходило там, за воротами, где исчезали люди. И где затем наступала тишина. Но очень скоро, из разговоров с теми, кто там уже работал, мы всё поняли. «Как! Вы ничего не знаете? Они задушены, все мертвы!» Мы не могли вымолвить ни слова, словно окаменели. «А что с женой и ребёнком? Какой женой? Каким ребёнком? Никого нет». Никого нет! Но как они их убили, как они могли задушить столько людей сразу?!» У них был особый метод. Единственное, о ком я тогда думал это о Карле Юнгере. Он находился в хвостовой части поезда, которую отцепили и оставили снаружи.

Мне нужен был кто-то. Вместе со мной. Рядом со мной.

И вот, я его увидел. Он был во второй группе тех, кого оставили в живых. Он уже тогда в пути всё знал, всё понял. Он посмотрел на меня и сказал: «Рихард, мой отец. моя мать. мой брат!.» Он это понял ещё в дороге. Как скоро по прибытии произошла твоя встреча с Карлом? Это было. примерно через двадцать минут после прибытия в Треблинку.

Я вышел из барака и впервые увидел огромную площадь, которую называли но это я узнал позже «сортировочной площадью». Она вся была завалена кучами разных вещей. Горы обуви, одежды, до десяти метров в высоту. Я подумал и сказал Карлу: «Это буря, это ужасное море. Мы потерпели кораблекрушение. Но мы ещё живы. У нас не слишком много вариантов, нам остаётся лишь ждать новой волны, повиноваться ей и. готовиться к следующей. И любой ценой оставаться на волне. И не делать ничего другого». Так прошёл день, 24 часа без воды, без ничего. Мы ничего не могли ни выпить, ни поднести ко рту. Это было невозможно. Одна только мысль, что минуту, час назад, вы были частью семьи, женой, мужем, и вдруг, в один миг, никого не стало. Нас поселили в специальный барак, я спал рядом с проходом, и эта ночь была. самой страшной из всех ночей, потому что были воспоминания, о том, что когда-то у нас было: радость, счастье, рождения, супружество, и всё остальное. И вдруг, в одну секунду, всё это было отрезано, ни за что, без всякой причины, ведь люди ни в чём не были виноваты. Только в том, что были евреями. В эту ночь большинство из нас не спало, мы пытались переговариваться, но это было запрещено, охранник спал в этом же бараке.

Мы не могли разговаривать, не могли обмениваться своими мыслями. В пять утра мы начали выходить, и когда нас созвали, то мы обнаружили, что четверо или пятеро из нашей группы были мертвы. Я не знаю, как это произошло, быть может, у них был с собой цианид или какой-нибудь другой яд, и они отравились. По крайней мере, двое из них были моими близкими друзьями. Они ничего не сказали, мы даже не знали, что у них был яд. Трава? Нет, повсюду был только песок. По ночам мы спали в бараке. На земле, то есть на песке. И ничего другого. Мы просто лежали. На месте. Сквозь сон я услышал, что кто-то повесился.

Мы не реагировали. Это было почти естественно. Так же естественно было то, что каждого, за кем закрывались двери Треблинки, ждала смерть, они должны были все умереть здесь, потому что не должно было остаться ни одного свидетеля. Я знал это уже после трёх часов пребывания в Треблинке. Это больше не моя страна. В особенности, это не моя страна потому, что они осмелились сказать, что не знали. что они не видели. «Да, здесь были евреи, они исчезли, и больше мы ничего не знаем». Как они могли не видеть! Это длилось почти два года! Каждые две недели людей буквально вырывали из их домов. Как они могли настолько ослепнуть? В день, когда Берлин очищали от последних евреев, никто не хотел выходить на улицу, улицы были совсем пусты. Чтобы не видеть, они в спешке делали свои покупки. Это была суббота, они делали закупки на воскресенье, и бегом возвращались к себе домой. Я помню тот день, как будто всё было только вчера: полицейские машины бороздили улицы Берлина, вырывали людей из их домов. Они хватали их на заводах, в домах, везде, чтобы собрать в одном месте, так называемом «Клу». «Клу» так назывался ресторан, очень большой. Оттуда их увозили на машинах. Их высаживали неподалёку отсюда, на вокзале Грюнeвальд. И в этот день, внезапно, я почувствовала себя такой одинокой, такой брошенной. Я знала, что нас осталось очень мало. Сколько их было, других подпольщиков? Я чувствовала себя виноватой за то, что меня не депортировали. что я пыталась избежать судьбы остальных, которые не могли спастись. Больше не было братского тепла и дружбы, вы понимаете? Мы думали только о них: «Эльза? Ганс? Где она? Где он? Боже, а ребёнок?» Вот такие у нас были мысли в тот страшный день. И плюс ко всему, было чувство одиночества и вины за то, что ты не с ними. Почему мы пытались скрыться? Какая сила заставляла нас бежать своей судьбы и судьбы нашего народа? ИНГА ДОЙЧКРОН. Родилась в Берлине. Жила там всю войну. Начиная с февраля 1943-го тайно. Сейчас живёт в Израиле. ФРАНЦ СУХОМЕЛЬ: офицер СС Вы готовы? Мы можем. Можно начинать. Ваше сердце? Всё в порядке? О, моё сердце. сейчас, всё нормально. Если я почувствую боль, то я вам скажу. Тогда мы прервёмся. Да, конечно. А ваше здоровье, в целом. О, сегодняшняя погода мне хорошо подходит. Высокое давление, это для меня хорошо. В любом случае, вы в отличной форме. Хорошо, давайте начнём с Треблинки. Конечно. Думаю, будет лучше, если вы дадите описание Треблинки. Какая она была, как только Вы приехали? Вы приехали в Треблинку в августе? 20 или 24 августа?

Я точно не знаю. Но около 20-го. Я приехал с семью моими товарищами.

Из Берлина? Из Берлина. Через Люблин? Из Берлина в Варшаву, из Варшавы в Люблин, из Люблина опять в Варшаву. И из Варшавы в Треблинку. Какой была тогда Треблинка? Треблинка в это время работала во всю. Прибывали поезда. Тогда как раз отчищали варшавское гетто. Каждые два дня приезжали один два поезда, с тремя, четырьмя, пятью тысячами людей, все из Варшавы. Но в то же время приходили поезда из провинции Кельце и других городов. Прибыло три поезда и, поскольку тогда был самый разгар наступления на Сталинград, их оставили на вокзале, эти поезда, полные евреев. Это были французские вагоны, обитые кованым железом. В Треблинку привезли пять тысяч евреев, но половина из них были уже мертвы. В вагонах? В вагонах. Они вскрывали себе вены. или так умирали. Мы выгружали полумёртвых и полусумасшедших. В поездах из Кельце и других мест, по меньшей мере, половина были мертвы. Мы сваливали их в кучи здесь, здесь, здесь и здесь. Тысячи людей, сложенных друг на друга. На платформе? На платформе. Сложены как дрова. Ко всему прочему, другие евреи, живые, ждали в течение двух дней, потому что газовых камер не хватало. Они работали тогда днём и ночью. Можете ли вы, предельно точно, описать ваше первое впечатление от Треблинки? Предельно точно. Это важно.

Моё первое впечатление о Треблинке, моё и моих товарищей было катастрофическим. Потому что нам не говорили, что к чему. что там убивают людей. Этого нам не говорили.

Вы не знали? Это невероятно! Но это так. Я не хотел туда ехать. Это было доказано потом на моём процессе. Мне сказали: «Герр Сухмель, там большие мастерские сапожников и портных, а вы будете там надзирателем». Но вы знали, что это был лагерь? Да. Мне сказали: «Фюрер отдал приказ о программе переселения. Это приказ Фюрера». Понятно? Программа переселения. Они никогда не говорили слова «убить». Да, я понимаю. Мсье Сухмель, мы говорим не о вас, а только о Треблинке, но вы очень важный свидетель, и можете объяснить, чем была Треблинка. Только, пожалуйста не называйте моего имени. Нет, нет, я же обещал. Итак, вы приехали в Треблинку. Тогда Штади, сержант, показал нам лагерь от начала и до конца. И как раз, когда мы проходили, они открывали двери газовых камер, люди были свалены там в кучи, как картофель. Конечно, это нас ужаснуло и шокировало. Мы вернулись, сели на свои чемоданы и заплакали как старухи. Каждый день они выбирали по сто евреев, чтобы сбрасывать трупы в ямы. По вечерам украинцы загоняли евреев в газовые камеры или расстреливали их. Каждый день! Стояли жаркие августовские дни. Земля пульсировала как волны из-за газа. А трупы? Представьте себе: ямы были шести, может быть, семи метров в глубину и до краёв заполнены трупами! Тонкий слой песка и жара. Вы понимаете? Это был настоящий ад. А вы это видели? Да. Один раз, в первый день. Мы кричали и плакали. Плакали? И плакали. Стоял адский смрад. Да, потому что без конца поступал газ. Пахло ужасно, на километры вокруг. На километры? На километры! Запах был повсюду? Не только в лагере? Везде, куда дул ветер. Ветер уносил запах. Понимаете? Люди всё прибывали и прибывали, больше, чем можно было сразу убить. Эти господа хотели очистить варшавское гетто как можно скорее. Газовых камер не хватало. Они были очень маленькие. Евреи должны были ждать своей очереди день, два или три. Они предчувствовали, что их ждёт. Они предчувствовали. Они подозревали, но некоторые знали. Например, некоторые еврейки по ночам вскрывали вены своим дочерям, а потом себе. Другие принимали яд. Они слышали шум мотора, подававшего газ в камеры. Это был танковый мотор. В Треблинке использовали только выхлопные газы от моторов. Газ «Циклон» был в Освенциме. Из-за задержки Эберль он был командующим лагеря позвонил в Люблин и сказал: «Так не может продолжаться, я больше не могу. Это надо прекратить». Следующей ночью приехал Вирт. Он всё осмотрел и тут же уехал. Он вернулся с людьми из Бельзека, с рабочими. Вирт добился прекращения транспортировки. Он убрал трупы. Это был период старых газовых камер. И из-за того, что было столько мёртвых, которых мы не могли убрать, тела скапливались перед газовыми камерами и оставались там по-нескольку дней. И под этими кучами трупов была настоящая клоака: клоака высотой в десять сантиметров из крови, червей. и испражнений.

Перед газовыми камерами. Никто не хотел убирать это. Евреи предпочитали быть застреленными, они не хотели там работать. -Предпочитали быть застреленными? Это было ужасно. Хоронить их, видеть всё это. трупы, от которых отвалились куски мяса. Тогда Вирт сам пошёл туда с несколькими немцами, он приказал нарезать длинные куски троса, обвязать вокруг тел трупов и тащить. Кто это делал? Немцы. Немцы и евреи? Немцы и евреи! И евреи тоже? Евреи тоже! Но что делали немцы? Они заставляли евреев работать. Они их били? Да. Или сами принимали участие в расчистке. Кто из немцев делал это? Люди из охраны, которые были туда командированы. Немцы сами это делали? Они были вынуждены. Они командовали! Они командовали, но и ими тоже командовали. То есть работу выполняли евреи. В той обстановке немцы тоже должны были работать. ЧЁРНАЯ СТЕНА ПРИГОВОРА ВО ДВОРЕ БЛОКА №11 ОСВЕНЦИМ-1, ПЕРВЫЙ ЛАГЕРЬ Филипп, в то воскресенье в мае 1942-го, когда ты в первый раз попал в крематорий Освенцима-1, сколько тебе было лет? Двадцать. Это было воскресенье. В мае.

В блоке №11 нас заперли в подземной камере, мы были абсолютно отрезаны от мира.

Вдруг появились эсесовцы, повели нас по улицам лагеря. Мы прошли через ворота и примерно в ста метрах, в ста метрах от ворот, показалось здание. Плоское здание с трубой. Позади я увидел ворота. Я не знал, куда они нас ведут, я думал, нас расстреляют. ФИЛИПП МЮЛЛЕР, чешский еврей, пережил пять периодов ликвидации в «специальном отряде» в Освенциме. Вдруг около ворот, за небольшим фонарём в центре здания оказался молодой унтершарфюрер. Он сказал нам: «Внутрь, мерзкие свиньи!» И мы оказались в коридоре. Нас загнали в этот коридор. Внезапно я почувствовал вонь, дым. Мы прошли ещё немного, и я стал различать вдали контуры двух первых печей. У печей работало несколько заключённых евреев. Мы находились в зале крематория лагеря №1 Освенцим. Потом нас втолкнули в другую, большую залу, и мы получили приказ раздевать трупы. Я огляделся. Там были сотни тел, они были одеты. С трупами вперемешку лежали чемоданы, пакеты. И повсюду были рассыпаны странные фиолетово-голубые кристаллы. Я ничего не понимал. Меня как будто ударили по голове, как будто поразили молнией. Я уже не понимал, где нахожусь. И как это возможно убить сразу столько людей. Мы уже раздели нескольких, когда поступил приказ наполнить печи. Вдруг ко мне подошёл один унтершарфюрер: «Иди отсюда, будешь перемешивать трупы!» Но что значило, «перемешивать трупы»? Я вошёл в зал кремации. Там был один заключённый, еврей Фишель, позже он стал командиром группы. Он посмотрел на меня, и я увидел, как он перемешивает золу в печи при помощи длинной кочерги. Тогда он сказал мне: «Возьми быстро эту кочергу. или эсэсовцы прикончат тебя». Я взял эту кочергу и стал перемешивать золу. Кочергу? Металлическую кочергу. Я подчинился приказу Фишеля. В тот момент я был шокирован, будто под гипнозом, готовый выполнять всё, что мне прикажут. Я совсем лишился рассудка, я был настолько ошеломлён, что сделал то, что мне велел Фишель. Печи были наполнены, но мы ещё не имели опыта и оставили работать вентиляторы дольше, чем было нужно. Вентиляторы? Да. Там были вентиляторы, предназначенные для розжига печей. Они работали слишком долго. Огнеупорные перегородки вдруг треснули, каналы, соединявшие крематорий Освенцима с трубой, были заблокированы. Кремация прекратилась. Печи не работали. Позже, вечером, прибыли грузовики, и мы должны были погрузить, возможно, свыше трёх сотен трупов в грузовики.

Нас они тоже забрали, я до сих пор не знаю, куда. Но скорее всего в Биркенау. Мы получили приказ выгрузить трупы и сбросить их в ров. Там был ров, вырытый специально. Вдруг, оттуда брызнула вода и заполнила дно рва, где были тела. мы прекратили работать. Нас отвезли обратно в Освенцим. На следующий день нас привезли в то же место, но вода во рву поднялась. Потом пришла большая пожарная машина с эсэсовцами и они откачали воду. Мы должны были спуститься в эту грязную яму, чтобы продолжать укладывать там трупы. Но они были скользкие. Например, когда я хотел взять женщину, то её руки. Её рука была скользкая, и я хотел её вытащить. Но я упал туда, в воду, в грязь.

Так было со всеми нами. Наверху, на краю рва, Аумайер и Грабнер кричали: «Шевелитесь, твари! Работайте! Мы вам покажем, вы, куча дерьма!» И в таком, в таком же,.. я бы сказал, положении, были двое моих товарищей, которые не могли больше. Среди них был французский студент. Все были евреи! У него не было больше сил. Он так и остался лежать в грязи. Тогда Аумайер позвал своего подчинённого: «Иди, прикончи этих свиней!» Они больше не могли. И их пристрелили прямо во рву. В то время в Биркенау не было крематория? Нет, тогда ещё не было. Биркенау не был ещё достроен. Существовал только лагерь B1, ставший позднее женским лагерем. Только весной 1943-го рабочие и чернорабочие, все евреи, должны были построить там четыре крематория. В каждом крематории было по пятнадцать печей, большой зал примерно в 280 квадратных метров, одна большая газовая камера, где можно было убить около трёх тысяч человек за раз. ТРЕБЛИНКА В сентябре 1942-го построили новые газовые камеры. Кто их строил?

Под руководством Хакенхольда и Ламберта всю работу выполняли евреи, по крайней мере, возвели стены. Двери делали украинские плотники. Что касается дверей газовых камер, это были бронированные двери для бункеров. Я думаю, их привозили из Белостока, из русских бункеров.

Теги:
предание пятидесятница деяние апостол Фаддей Варфоломей свет Евангилие Армения Библия земля Арарат книга дом Фогарм Иезекииль просветители обращение христианство место начало век проповедь просветитель Патриарх времена царь Тиридатт Аршакуни страна провозглашение религия государство смерть церковь святой видение чудо сын город Вагаршапат Эчмиадзин руки золото молот указ место строительство архитектор форма храм престол иерархия центр группа восток история зарождение организация сомобытность автокефалия догма традиция канон собор вопрос формула слово натура одна семь танство крещение миропамазание покаяние причащение рукоположение брак елеосвящение Айастан нагорье высота море вершина мир озеро Севан площадь климат лето зима союз хайаса ядро народ Урарту племя армены наири процесс часть предание пятидесятница деяние апостол Фаддей Варфоломей свет Евангилие Армения Библия земля Арарат книга дом Фогарм Иезекииль просветители обращение христианство место начало век проповедь просветитель Патриарх времена царь Тиридатт Аршакуни страна провозглашение религия государство смерть церковь святой видение чудо сын

<<< Не пей из чайника!

Вы должны чувствовать руками. >>>