Христианство в Армении

Покажи, кто здесь главный.

Есть будущее, являющееся предсказуемым, запрограммированным, расписанным, предвидимым. Но есть и иное будущее l’avenir, то, что должно наступить, которое отсылает к чему-то грядущему, чье пришествие является полностью неожиданным. Для меня это как раз и есть настоящее будущее, то, которое оказывается полностью непредсказуемым. Это Другой, появляющийся, не готов предвидеть его пришествие. Если есть подлинное будущее, то оно по ту сторону предсказуемого будущего, и это будущее l’avenir, грядущее, в котором появляется Другой, когда я совершенно не готов предвидеть его пришествие. Жаки, у тебя есть ключи? Да, есть. Этот век дал нам высокопробных знаменитых философов таких как Гуссерль и Бергсон, Витгенштейн и Хайдеггер, Рикёр и Левинас.

Казалось бы, что следует закрыть список величайших мыслителей столетия. Кто ещё мог бы сравниться с ними? Но уже сегодня этот перечень выдающихся мыслителей не мог бы быть полным без Жака Деррида. Прости, что я даже не поздоровался. Это немного трудно. Добрый вечер. Чуть позже в сегодняшней программе нас ждёт встреча с французским философом Жаком Деррида основателем пост-структуралистского подхода, известного как деконструкция и всемирно признанным одним из наиболее оригинальных фигур современной философии. Хорошо. Я достал свои ключи. Так вы собираетесь пойти за мной? Когда мы перебрались сюда, здесь был гараж, и я должен был объясняться с людьми из парикмахерской по поводу парковки их машин. Имя Жака Деррида, рождённого в Эль-Биаре в Алжире, известно теперь на пяти континентах. Его можно назвать мыслителем ярких идей, его работа подобна работе шахтёров, которые трудятся, подрывая балки, поддерживающие их шахты. Режиссеры: Кирби Дик и Мэтью Кларк Я считаю, что американцы живут с целью быть заснятыми или полагают, что это их участь. Это их естественные условия. Вы видите, как я сейчас американизируюсь. Осторожно. Она смотрит всюду вокруг меня, но она полностью слепа. Это образ философа, который провалился в яму. Так? Любуясь на звёзду. Посмотрите туда. Осторожно. Эти люди окружают меня всё время днём и ночью. Где бы я ни был, в течение двух недель они постоянно следуют за мной. Вы собираетесь воспользоваться лифтом? Иногда я забываю. Я просто забываю. Нам не следует игнорировать тот факт, что есть биографии, написанные людьми, которые имеют власть в академических кругах, и которые в итоге переносят эту власть на книгу, а она иногда целыми столетиями, после смерти самого автора представляет истину. Истину. Некто, интересующийся биографией, пишет. «Жизнь и труды Хайдеггера». Хорошо документированную, ясно составленную, и она – единственная, выпущенная в авторитетном издательстве. Так? И затем, образ Хайдеггера, представление о его жизни зафиксированы и установлены на века. Вот почему я бы сказал, что иногда тот, кто читает текст философа, к примеру, крошечный параграф, и интерпретирует его строгим, изобретательным и действительно глубоким образом, это более настоящий биограф, чем тот, кто знает всю историю целиком. Это мой синий пиджак. Симпатичный. Но он не подходит к штанам они чёрные, а не синие. Так? И я обычно не. Я знаю. Разрешите… Мы не будем снимать нижнюю часть. Могу я посмотреть, как он выглядит? Извините за беспокойство. Как вам известно, традиционная философия исключает биографию, считает её чем-то внешним по отношению к мысли. Помните… высказывание Хайдеггера про Аристотеля? Хайдеггера однажды спросили: "Что есть. или какой была жизнь Аристотеля?" Как мы могли бы ответить на этот вопрос: «Какой была жизнь Аристотеля?» Ответ очень прост. Аристотель был философом. Ответ содержится в одном предложении: "Он родился, он мыслил и он умер." А всё остальное есть чистый анекдот. Могилу его матери осквернили. Его родители не прочли ни одной его книги. Он выкрикивал: "Мама, мне страшно!", каждую ночь, пока она не позволяла ему лечь на диване рядом с ними. Половина лица парализована уже три недели… и глаз все время открыт, не моргая.

Его отец составил своё завещание прямо перед тем, как умер от рака. Он был исключён из школы из-за еврейской национальности. Он продолжает учиться, в честь еврейского пророка Илии ему было дано тайное имя Илай, которого не было в его свидетельстве о рождении. Он провалил свой первый вступительный экзамен в университет. В 15 лет он написал свой первый роман о краже дневника и его возврате.

Он претворяется, что учит древнееврейский, чтобы читать на нём, но не понимает его. Его арестовали в Праге и бросили в тюрьму на 24 часа за перевоз наркотиков, которые подбросили сами власти. Он принял вызов того, кто назвался "Мартини" Хайдеггер. Он отказался от предложения Маргарит Дюрас сыграть роль в одном из её фильмов. В юности он мечтал стать профессиональным футболистом. Он не сделал обрезание своим сыновьям, сильно разочаровав своих отца и мать. Он страдает от бессонницы и нервного тика, от избыточного употребления снотворного и амфетаминов.

Его старший брат прожил только семь дней, умерев за год до его рождения. Классические философы обычно избегают автобиографий. Из-за того, что они считают это нескромным. Т.е. философ не должен говорить о себе как об эмпирическом субъекте. И эта бестактность, или эта тактичность и есть сама философия, в принципе.

Если мы хотим порвать с этой философской аксиомой, классической философской аксиомой, согласно которой философу не следует представлять себя, начинать автобиографию, то нам придётся быть непорядочными в некоторой степени. Мы не будем дальше рассматривать биографию философа как набор эмпирических случайностей, живущих под одним именем, и которые сами по себе не стоит предъявлять к философскому прочтению, единственным видом чтения осталось философски легитимированное. Ни изучение философских систем, ни внешнее эмпирическое прочтение никогда само по себе не вопрошало о динамике той границы между трудами и жизнью, между системой и субъектом этой системы. Эта граница ни активная, ни пассивная. Она ни снаружи, ни внутри. Точнее, она не есть тонкая линия, невидимая или неделимая черта, которая проходит между философией, с одной стороны, и жизнью автора, с другой. Здравствуйте, меня зовут Дженни. Здравствуйте. Ваша речь для меня столько прояснила из того, что вы пишете. Спасибо вам, спасибо. А я просто хотела вас увидеть. Спасибо. Я читала вашу книгу, одну из тех, что вышли летом. Я хотела послушать, что вы скажете, чтобы лучше ее понять. Я начал читать о негативной теологии, и был удивлён некоторыми корреляциями между тем, что вы назвали специфическим христианским дискурсом, но меня интересует, есть ли здесь какая-то связь между ним и Кабалой и чем-нибудь. Да, это никогда, никогда не закончится. Но это не тождественные вещи. Кабала наполнена этаким добрым Богом, по ту сторону Бога, Но это не означает, что их там мало. Спасибо. В Штатах вы широко известны благодаря теории деконструкции. Не могли бы вы немного рассказать об истоке этой идеи? Перед тем, как ответить на этот вопрос, я хотел бы сделать предварительное замечание, о совершенно искусственном характере этой ситуации. Я не знаю, кто собирается смотреть это, но я хочу не просто обратить внимание, но подчеркнуть роль, которую играют окружающие нас технические условия, чтобы не симулировать естественность, которой нет. Я уже на ходу начал отвечать на Ваш вопрос о деконструкции, потому что одной из позиций деконструкции является принцип не натурализовать то, что не является природным, чтобы не приписывать природному то, что обусловлено историей, институтами или обществом. Само условие деконструкции может быть в тексте, внутри системы, которая будет деконструирована. Оно уже может быть расположено внутри него, в самом тексте. Не обязательно в центре, но в эксцентричном центре, в «закоулке», чья эксцентричность утверждает значимое сосредоточение системы, участвует в её конструкции, и в то же самое время угрожает ей деконструкцией. И тогда каждый может прийти к следующему выводу. Деконструкция не есть операция, которая производится в последствии, извне в один прекрасный день. Она всегда уже совершает свою работу в тексте. Поскольку подрывные силы деконструкции всегда уже содержатся внутри самой структуры текста, в конечном счете, любая система должна оказаться способной на деконструкцию, данную изначально, она должна совершить работу памяти. Тем не менее, поскольку я не хочу ни принимать или отвергать заключение, сформулированное именно в этих понятиях, позвольте оставить этот вопрос на время подвешенным. Я хочу объяснить присутствие съёмочной группы слева от меня и спросить вашего позволения на их работу здесь.

Они будут снимать тут кое-что и, надеюсь, что это окажется таким же неощутимым, как и все другие записывающие устройства, привычные для нас. Записывающие устройства, особенно видео-устройства были темой нашего семинара. В некоторых случаях мы рассматривали их в свете примера приведённого в высказывании Родни Кинга. Кстати, эта съёмочная группа из Калифорнии. В этом случае мы ставим вопрос: что случается с архивом свидетельств, когда будет принято во внимание, что классическая дефиниция свидетельства исключает вмешательство записывающих устройств? Так, в качестве эксперимента мы посмотрим, что это будет за работа в присутствии этих машин архивирования. Это то, что вы называете кино-правдой? Всё есть ложь. Почти всё. Я не такой в действительности. Прежде всего, я так обычно не одеваюсь.

Нет, когда я остаюсь один дома в дневное время суток, я не наряжаюсь. Я остаюсь в своей пижаме и халате. Весь день? Да, до тех пор, пока не выхожу из дома. Когда я провожу весь день дома, я не одеваюсь. Кто есть тот, кто к вам обращается? С тех пор, как им перестал быть автор, повествователь deus ex machina, он есть "Я", являющееся одновременно и частью спектакля, и частью публики. "Я", которое немного напоминает вас, подвергает себя не прекращаемому жестокому переписыванию внутри арифметического механизма.

"Я", действующее как чистый отрезок пути для операций замены, не является некоторой единичной и незаменимой экзистенцией, некоторым субъектом или жизнью, но скорее оно движется между жизнью и смертью, между реальностью и вымыслом. "Я" есть простая функция или фантом. Разрешите подумать. Чтобы вернуться к тому, о чём мы говорили ранее – о видении и касании, о видении и говорении и о видении и прикосновении. Чтобы не погружаться в мудрые рассуждения о зрении, о чём я долго писал и дискутировал. Что интересует меня в глазах так это то, что они являются частью тела, которая не стареет. Другими словами, если смотреть на своё детство сквозь все знаки старения тела – ухудшение мускулатуры, седину волос, изменения в росте и весе, можно найти своё детство во взгляде глаз. И что поражает в этом так это то, что человек моего возраста сохраняет точно такие же глаза, какими они были, когда он был ребёнком. Гегель говорит, что глаза – это внешняя манифестация души. Через глаза душа изнутри представляет себя во вне. Но я переведу эту мысль следующим образом: что акт смотрения не имеет возраста. Глаза остаются всю жизнь теми же. И я скажу относительно этого и о сущности рук. В книге, которую я только что опубликовал, я много рассуждаю о руках. Мне очень интересны руки философов. Я написал текст про руки Хайдеггера, который также обращается к рукам Гуссерля, Канта. Так что руки философов мне очень интересны, а также то, что они говорили о руках и о привилегиях, отданных этой части тела. Мы помним, что у рук есть история, что эволюция человека, которую мы называем очеловечиванием животного, обнаруживается через изменения руки. Я думаю, что тело руки не остаётся таким же, рука меняется с детства и до старости.

Именно глаза и руки являются местом узнавания, знаками, через которые идентифицируется Другой. Возвращаясь к вопросу о нарциссизме, скажу, что руки парадоксальным образом являются теми частями тела, которые увидеть проще всего. Мы можем смотреться в зеркало и видеть себя, и иметь приемлемо точное чувство того, что мы видим. Но очень трудно иметь представление нашего акта смотрения или иметь истинное изображение наших рук в движении. Другой – он знает наши руки и глаза. Скажем так: жесты рук лучше видны Другому, чем мне. Когда вы видите это, что вы думаете? Об этом моем портрете? Он заставляет меня беспокоиться.

Мы только что обсудили один большой вопрос, касающийся сложной связи меня с моим изображением. Так что я приехал сюда совершенно взволнованный. Но я не собираюсь выносить эстетических оценок. Я могу сказать одно: «Принимаю». Это странное чувство, не так ли? Очень странное. Но есть странные вещи, которым они противятся, а другие одобряют. Он жуткий. Причудливый. Однако, у меня нет желания его уничтожить, как я часто поступаю с другими фотографиями или изображениями. Она мне преподнесла очень милый подарок. Она угодила скромному нарциссисту. Старому нарциссисту. Здесь нет ни нарциссизма, ни не-нарциссизма. Здесь нарциссизм более или менее всеобъемлющий, великодушный, открытый, широкий. То, что называется не-нарциссизмом, в общем является экономией гораздо более приветливого и гостеприимного нарциссизма. Того, который более открыт опыту Другого как Другого. Я считаю, что без движения нарциссического пере-присвоения отношение к Другому было бы совершенно уничтожено. Оно было бы заведомо уничтожено. Отношение к Другому, даже если оно остаётся ассиметричным, открыто, без возможности переприсвоения, оно должно установить движение переприсвоения в своём образе, чтобы стала возможной любовь.

Любовь нарциссична. Как вы встретились? Подождите минуту. Как я могу начать думать, как ответить на ваш вопрос, когда вы перебиваете меня, чтобы отрегулировать свет, и после вы перебиваете меня во второй раз – я не могу начать. Так вы не можете забыть о камере? Но когда я забываю, возникает проблема – меня заставляют остановиться на середине предложения, чтобы переписать. Или как вы это там называете? Предохранитель? Отражатель (рефлектор) Начинаешь рефлексировать над вопросом, а этот рефлектор прерывает процесс рефлексии. Это сложно. Хорошо. Повторите ваш вопрос. Как вы встретились? Стоит ли нам рассказывать или нет? Начни рассказывать. Я не собираюсь рассказывать вам все полностью. Нет, я только расскажу вам о внешних, неличных вещах. Я учился в одной школе с братом Маргарет, в школе Эколь Норамль, 1952. Так что у нас была большая вероятность встречи. Тогда зимой первого года нашего совместного обучения в этой школе мы поехали вместе кататься на лыжах – я, её брат и ещё несколько друзей. И тогда-то я и встретил Маргарет.

Я не буду вдаваться в детали – это произошло в 1953-м. А после мы не виделись некоторое время, пока она не пригласила меня на ланч с её семьёй. И всё началось примерно так. Вы помните тот первый миг, когда вы увидели Жака? Кажется, она удивлена, что мы действительно помним. Он приехал в деревеньку в горах, где я остановилась. Вы сейчас уже попали в ту область, о которой вы больше ничего не узнаете от нас. Очень трудно говорить об этих вещах перед камерой. Я могу назвать вам факты, даты. Мы поженились в Штатах в 1957-м. Это всё факты. Сырые факты. Ну да, хорошо. Кажется, у вас правила – вы решили рассказать мне только о фактах. Почему вы не распространяете это решение, чтобы не раскрыть что-нибудь? Только из-за того, что это не легко. ОК, всем до свидания! До свидания, не скучайте. Что бы я хотела спросить у вас, так это об истории.

На конференции, посвящённой биографии, вы цитировали Хайдеггера о том, как может быть представлена жизнь Аристотеля: «Аристотель родился, он мыслил и он умер.» И затем, когда я вас спросила про отношения с Маргарит, вы ответили, что можете поделиться только фактами, датами и больше ни чем. Не могли бы вы это прокомментировать? Хотя я и не согласен с Хайдеггером, когда он говорит, что жизнь философа может быть сложена из его рождения, смерти и мысли, и я даже могу объяснить причины, почему я не согласен, тем не менее я чувствую, что близок к нему, и понимаю, что он говорит. И в определенном смысле я подписываюсь под тем, что оно говорит. Это всё равно, что сказать, что если история чьей-то жизни – детали, анекдоты, дневные события – обо всём этом только неадекватно можно рассказать, то для меня и для Хайдеггера остаётся существенным знать то, что человек думает и пишет как философ. Когда я ранее говорил в том отрывке, что вы показывали, что вы не получите много информации от нас, это было трудно, потому что я верю, что вещи должны быть спрятаны, а потому не легко говорить о личном в этих условиях, когда ты способен только вымолвить несколько фраз перед камерой. Даже когда я поверяю вещи, очень личные, я не поверяю их в виде истории. Временами я предоставляю точные знаки, факты, даты, но, с другой стороны, я не пишу нарратив. И поэтому этот вопрос для меня оказывается вопросом наррации, который всегда был важен для меня. Я всегда говорил: я не умею рассказывать истории. Мне бы хотелось рассказывать истории, но я не знаю, как их рассказывать. И я всегда чувствовал, что рассказ как-то не адекватен той истории, которую хотел рассказать.

Так я бросил рассказывать истории, просто бросил. Как вы встретились? Стоит ли нам отвечать или нет? Начни рассказывать. Я не буду рассказывать вам всего полностью. Нет, я только расскажу вам о внешних, неличных вещах. Для вас было странно увидеть что-то, о чем у вас не сохранились воспоминания? Да, я не совсем помню тот первый раз, когда вы спросили меня и Маргарет о том, как мы впервые встретились. Я не помню этого в целом. Мне понравилась именно эта сцена, потому что мы ничего не сказали. Мы думали об одной вещи, но мы не высказали её. Я был движим действием, мне очень понравилось. Но я доволен именно этим, потому что мы ничего не сказали. Мы почти что сказали что-то, но мы остались на краю невозможного доверия. Только то, что вы хотите сказать. Что бы вы хотели сказать о любви? О чём? О любви. О любви или о смерти? (во французском эти слова звучат схоже) О любви, не надо о смерти. Мы достаточно слышали о смерти. О любви? О любви. Я ничего не могу сказать о любви. По крайней мере поставьте вопрос. Я не могу рассуждать вообще о «любви». Вам надо поставить вопрос. Я не способен говорить о любви в общем. Я не умею.

Может быть, это именно то, что вы хотите, чтобы я сказал перед камерой, но я не могу ничего сказать о любви в общем. Не могли бы вы объяснить, почему эта тема волновала философов столетиями? Это важная для философии тема, не так ли? Вы не можете спрашивать об этом у меня – почему философы всегда говорили о любви. То, как философы начинают. Нет, нет, это невозможно. Моя голова пуста в плане любви вообще. А что касается причины, почему философы часто говорили о любви – у меня нет ничего, что вам сказать, либо я буду излагать лишь клише. Платон часто рассуждает о любви – может быть вы могли бы сказать что-нибудь об этом? Один из первых вопросов, который можно было бы задать. Я лишь ищу зацепку – вопрос о различии между «кто» и «что». Есть ли любовь – любовь кого-то или любовь чего-то? Хорошо, предположим, я люблю кого-то. Люблю ли я кого-нибудь за абсолютную единичность, которой он является? Я люблю тебя, потому что ты есть ты. Или я люблю твои качества, красоту, понятливость? Любят ли кого-то, или любят нечто в ком-то? Различие между «кто» и «что» в сердце любви, оно разделяет сердце. Часто говорят, что любовь – это движение сердца. Моё сердце движется, потому что я люблю кого-то, кто является абсолютной единичностью, или потому что я люблю образ этого кого-то? Часто любовь начинается с некоторого соблазна.

Некто прельщён другим, потому что другой напоминает то или это.

Напротив, любовь обманывается и умирает, когда осознают, что другая личность не заслуживает нашей любви. Другая личность не похожа ни на это, ни на то. Если любовь умирает, кажется, что один прекращает любить другого не из-за того, что тот является тем, что он есть, но из-за того, что он такой-то. Надо сказать, что история любви, сердце любви разделены между «кто» и «что». Если вернуться к философии, то вопрос о бытии – а первый вопрос философии это "что значит «быть»"? "Что есть бытие?" Так вот, вопрос о бытии почти всегда распадается между кто и что. Является «бытие» кем-то или чем-то? Я говорю об этом абстрактно, но думаю, что кто бы ни начинал любить, любит ли он или прекращает любить он попадает в различие «кто» и «что». Некто хочет быть честным с другим единственно и необходимо – и он понимает, что другой не есть Х или У. У него нет качеств, возможностей, образов. Так я мыслил бы, если бы любил. Так верность напугана различием между «кто» и «что». Что вы думаете о моём.

Что вы думаете о своей семье? Очень милая, очень тёплая. Вы думаете, они милые?

Не такие как вы. Да, очень отличные от меня, а также отличные друг от друга. Я очень сильно люблю свою сестру. Она очень нежная. И её мужа тоже. Они всегда были очень милыми и добрыми. Моя сестра является тем человеком, с кем я никогда на протяжении всей жизни не ссорился из-за чего бы то ни было. Этого никогда не было между мной и моей сестрой, по крайней мере. Как вы называете это? Без проблем. Вы знаете, обычная семья. Всегда что-то. Абсолютный мир. Исключая тот случай, когда вы пытались поджечь вашу сестру в кроватке? Это был первый и последний раз. Я видел это однажды и всё. Вы это помните. Люди, которые увидят эти кадры, подумают: «Он обожает чипсы». Он пьёт шампанское в великолепном доме каждый день. Если вам что-нибудь надо, берите сами. За здоровье всех присутствующих. Мы остановились где-то в середине разговора, сравнивая наши две хирургические операции. Вы должны понять – это единственный способ заставить его говорить о своём теле. Я много писал о камнях в почках у своей матери. Когда моей матери было 47, она заболела, и ей сделали рентген. И по случаю врачи нашли целые залежи камней в почках. И они делали операцию, чтобы извлечь их, но обнаружилось, что они не могут их извлечь, потому что один камень был таким огромным, что врачам пришлось удалить целую почку. Так моя мать жила только с одной почкой с 47 до 90 лет. И она хранила дома этот потрясающий камень. Я пишу здесь в эту минуту, когда моя мать больше не одобрит меня. В минуту, в которую я ещё способен говорить или отмечать хоть немногое. Она никогда больше не позовёт меня. Для неё, а поэтому и для всей её жизни у меня больше не будет имени. Вот, что происходит. Но тем не менее, кажется, что она отвечает мне, она, наверное, отвечает кому-то, кому посчастливилось быть мной, без того, чтобы она знала это, если считать знанием что-либо посюстороннее. Как в иные времена в Ницце, когда я спрашивал её, не больна ли она. -"Да." Тогда что тревожит? 5 февраля 1989 года она начала жаловаться, что никогда не смогла осмелиться на ту борьбу, о которой она, увы, никогда ничего не узнает, без сомнений, ничего, и которая пронзила ночь, ответила на мой вопрос. "Моя боль в моей матери", как будто бы она говорила мне, в моем стиле и в моем образе жизни. Я остановился на мгновение от острой боли раскаяния, в любом случае, признание, которым я обязан читателю, в действительности есть то, чем я обязан своей матери, для того, чтобы читатель понял, что я пишу для своей мамы, возможно даже, для покойной мамы. Если бы я здесь писал для моей мамы, это было бы для живой мамы, которая не узнаёт своего сына. Я посвящаю это тем, кто никогда больше меня не узнает, если не так, то не следует дальше узнавать меня, иной образ высказывания, другая версия, так люди думают, что они окончательно узнали меня.

Военноначальник Хазболлы, проиранского движения, был убит сегодня утром в Южном Ливане обстрелом израильского вертолёта, который разбомбил машину лидера Хазбаллы. После Израиль начал операцию, направленную против разных позиций Хазбаллы в Южном Ливане. В Руанде беженцы продолжают в массовом порядке покидать территорию. Сейчас их 45 тысяч, двигающихся по направлению к Танзании. Расизм, что по большей части мне пришлось пережить это был антисемитизм, свойственный Алжиру, даже больше, чем перед войной.

В 1940-м, когда мне было 10 лет, антисемитизм стал официальной программой французского правительства. Из школ начали исключать всех еврейских детей, всю еврейскую профессуру и администрацию, лишь за некоторыми исключениями. Я часто рассказываю, что, когда мне было 10, меня выкинули из школы. Также как моих брата и сестру. Никто не объяснял, почему. Только однажды директор сказал: «Идите домой и ваши родители вам объяснят». Но более болезненным, чем административное решение исключить нас из школы, было то, что происходило на улицах – оскорбления, дети, дразнившие нас «грязными жидами». Жестокость, которая выбрасывалась на нас, была нашим повседневным опытом. Преследование одних детей другими детьми. Это было так не по-взрослому. Эти дети были моими одноклассниками, и когда они выходили после занятий, они собирались и оскорбляли нас «грязными жидами». Иногда они били нас. Это был «богатый» и болезненный опыт, который действительно сделал меня очень чувствительным к расизму и антисемитизму. Я научился быть чрезвычайно бдительным по отношению к любым актам антисемитизма, даже когда они были замаскированы или представлялись завуалировано. Но парадокс этой ситуации заключается в том, что когда я был исключён из школы и Французского Христианского Сообщества, я не был рад включению себя в состав еврейского сообщества. Родители отдали меня в еврейскую школу, где все еврейские преподаватели были зажигательными, что давало возможность легко учиться. Но мне также не нравилась эта школа, и я болел. В то же самое время я частично не хотел быть солидарным с еврейским сообществом. Это были годы, которые очень много значили для меня. Я был очень травмирован двойным опытом страдания как от антисемитизма, так и от собственного дискомфорта в сообществе евреев. Мы сейчас приближаемся к действующей максимально охраняемой тюрьме. Это тюремная камера, где президент Мандела провёл 18 лет.

Сколько? Восемнадцать лет. Восемнадцать лет. Это была его камера. Это была его камера? Заметьте, что в этой камере нет ни водопровода, ни туалета. Как туалет использовались вёдра вёдра с крышками. Когда ты в камере один, то там и убийство, и ранение, и травма. Один стережет Другого. Это защита от Другого. Но в жесте ревностной жестокости заключается само-друговость, само-различие. Различие изнутри самого "Я", которое делает его Одним. Один как Другой. В одно и то же время, но при этом они не совместимы, out of joint. Один забывает вспомнить себя как Самость. Это сохраняет и стирает архив несправедливости, жестокости, которую он производит. Один становится жестокостью. Он ожесточается и поступает жестоко по отношению к себе. Он становится тем, кто он есть, крайней жестокостью по отношению к себе. Определение Самости как Одного есть жестокость. В августе 1998-го Деррида пригласили прочитать лекции в некоторых университетах Южной Африки. Темой своих лекций Деррида выбрал прощение. Много раз мы будем поставлены в тупик простым вопросом. Таким вопросом: кто или что? Прощаем ли мы кого-то за ошибки, или мы прощаем кому-то нечто? Некто, кто, в любом случае, никогда не может быть полностью смущён тем, что он совершил ошибку, и моментом совершения ошибки, как и произошедшей несправедливостью. Итак, вопрос: кто или что? Мы прощаем кого-то или мы прощаем кому-то что-то? Хорошо. Самый последний вопрос. Очень волнующий вопрос. Вы белый европеец, выступающий перед белой аудиторией. Мы являемся частью бывшего деспотического общества Южной Африки. А вы рассказываете нам про безусловное прощение. Может быть, вы говорите об этом чистом прощении. во многом с иронией? И, возможно, это то, что по-настоящему невозможно. Вы знаете, чистое прощение реально невозможно. Но мы сидим здесь как потенциальные объекты прощения, а таковыми и являемся, каждый из нас, включая вас, в плане вины. Итак, не думаете ли вы. Задавайте ваш вопрос. Не кажется ли вам, что вы исполняете идеологические функции, рассказывая нам, говоря нам, нечто вроде: нам не следует раскаиваться, искать прощения, потому что мы нарушаем чистое, безусловное прощение. В тоже самое время, вы говорите угнетённым людям, что им следует прощать, не ожидая покаяния. Прежде всего я воспринимаю иронию серьёзно. Я рассматриваю проблему иронии очень серьёзно. И мы нуждаемся в определенной иронии, ведь она бросает вызов понятиям здравого смысла. А вы не можете это сделать без некоторой иронии. Так что доля иронии, несомненно, здесь была. Конечно, в данном контексте я понимаю ваше беспокойство и я его разделяю. Я хочу четко провести одну очень строгую границу между чистым понятием прощения и идеей примирения, идеей извинения и процессом, который сейчас происходит. Я думаю, что поскольку вы смешиваете понятие прощения со всеми близкими понятиями, которые используются в этом текущем процессе, т.е. примирение, покаяние и т.д. и т.п., постольку вы, во-первых, скрыто христианизируете процесс. Вы вводите беспорядок и смуту в то, что должно быть ясным, насколько это только возможно. Жест, который я сделал, говоря о чистом прощении, является неоднозначным жестом. Я пытаюсь объяснить, что любой тип чистого прощения невозможен. И что можно простить только то, что не может быть прощено. если прощают то, что легко простить, то это значит, что в действительности не прощают. Я также пытаюсь различить примирение и прощение. Прощение, которое требуется или предоставляется, чтобы достигнуть некоторого примирения, не является прощением. Если я прощаю только, чтобы изменить ситуацию или чтобы залечить рану, если я прощаю с терапевтическими намерениями, или с психоаналитической или экологической целью, или так, чтобы вернуть чьё-то здоровье, или чтобы возродить мир, то это для меня не чистое прощение. Это расчёт. Сейчас я могу думать, что это хороший расчёт, нечто, что должно сделать, но я не могу считать это чистым прощением. Я бы назвал это чем-то таким, что является частью процесса, процесса скорби или примирения, который иногда является терапевтически или политически необходимым. И я одобряю все эти процессы примирения, практикующиеся сегодня во многих частях мира.

Но, я как философ, пытающийся быть точным с тем, что сказано, пытаюсь понять значение слов и оценить их смысл и глубину. Я воздержусь от того, чтобы назвать эти ситуации ситуациями чистого прощения. Пять секунд до начала. Пять, четыре, три, два, один. Ваше время пошло. Я приведу вам пример, о котором я часто думаю, самый популярная американская комедия Синфилда. Синфилд. Вы знаете эту американскую комедию положений? Если вы знаете американского классика Джерри Синфилда, он снял эту комедию о группе людей, живущих под одной крышей.

Всё пронизано иронией и пародиями, и манипуляции с кухонным шкафом пронизаны таким же чувством или мыслью, как у тех, кто верит в Бога, если угодно. Вы в этом что-то находите? Деконструкция, то, как я её понимаю, не создает комедий.

А если комедия это вот это, и люди, смотрящие их, думают, что деконструкция это такая комедия, единственный совет, который я должен дать им, это просто читать, прекратить смотреть комедии и пытаться читать, как домашнее задание. Импровизировать очень не просто. Это самое сложное занятие. Даже когда некто импровизирует перед камерой или микрофоном, чревовещает или переселяется в другого, чтобы говорить от его лица, схемы и язык всё равно остаются. Существует также великое множество установок, которые заданы посредством нашей памяти и культуры. Все слова, имена уже предзаданы. Они уже сдерживают нашу способность по-настоящему импровизировать. Невозможно сказать то, что хочешь. Субъект вынужден, так или иначе, воспроизводить стереотипный дискурс. И все-таки я верю в импровизацию. И я борюсь за неё. Но всегда с верой в ее невозможность. А там, где есть импровизация, я не способен увидеть себя. Я слеп к себе, и то, что я увижу, нет, я не увижу, это видно другим. Субъект, наскоро собранный здесь. Нет, я никогда на него не взгляну. Я попытаюсь ответить на ваши вопросы об истории Эхо и Нарцисса. Если сфокусироваться на анализе образа, а не на истории любви в мифе про Эхо и Нарцисса, то можно увидеть, что это миф об отношении между мысленным образом и голосом, между взглядом и голосом, между светом и речью, между отражением и зеркалом. Речь есть то, что наличествует здесь и сейчас. Это зеркало. Я говорю. Здесь камера. Вы задаёте вопросы, я отвечаю. Таким образом, я действую в одно и то же время и как Нарцисс, и как Эхо. И что является необычным в этой сцене, которую я исследовал на своих семинарах, так это момент, когда Эхо заманивает Нарцисса на определённый путь. Эхо, руководимой завистливыми богами, было запрещено говорить самой и было разрешено только повторять концы фраз, произносимых другими. Но Эхо в своей любви и бесконечной одарённости устраивает так, чтобы в повторении последних слов Нарцисса говорить таким образом, чтобы слова становились её собственными. В определённом смысле она присваивает его язык. В повторении языка другого она обозначает свою собственную любовь. В повторении она отвечает ему. В повторении она общается с ним. Она говорит от его имени, но только повторяя его слова. И как всегда бывает с речью, она слепа. Говорить – это не значит видеть. Любой речи суждено быть длящейся слепотой. И в основном Эхо слепо, но совершенно прозрачно отвечает Нарциссу. Это история любви, наконец. Она отвечает Нарциссу, который также слеп, потому что Нарцисс осознаёт, что он может видеть только себя, что это только его изображение, которое он видит в воде. Видеть только себя является формой слепоты, не видящей ничего больше. И это из-за того, что Нарцисс плачет.

Он плачет и таким образом он умирает, будучи неспособным видеть что-либо, помимо себя. Эхо и Нарцисс – два слепца, которые любят друг друга. Но как эти два слепца любят друг друга? Это вопрос. А что это за комната? Это новая пристройка, я работаю здесь только несколько месяцев. Вы читали всё это? А, было время. Нет, я никогда это не читал. Было время, я интересовался вампиризмом, каннибализмом, поеданием Другого. Так я сделал ряд заметок о вампирах, и кто-то подарил мне эти книги. Я даже не помню, кто дал их мне. Я не читал их. Я не прочёл всех книг, что находятся здесь. Но вы прочли большинство из них? Нет, нет. Три или четыре. Но я прочёл эти четыре – честно-честно. Это была спальная комната моего сына Пьера. Эти вещи предназначены для нашей внучки, Веры, когда она приедет нас навестить. Вы узнаёте это? Да, узнаю. Она спала здесь? Сейчас здесь другой кабинет, но когда-то это была спальня Пьера. Если бы у вас был выбор, какого философа вы бы хотели видеть своей матерью? Это его стиль? Его характерный стиль? Я не могу сразу ответить на этот вопрос, дайте немного времени. Моей матерью? Хороший вопрос. Это хороший вопрос. На самом деле. Интересный вопрос. Я попытаюсь ответить вам, почему это так. Мне кажется невозможным, чтобы моей матерью был философ. Это проблема. Моя мать. Моя мать не могла бы быть философом. Философ не может быть моей матерью. Это очень важно. Потому что фигурой философа является для меня всегда мужская фигура. Это одна из причин, почему я предпринял деконструкцию философии. Вся деконструкция фалло-лого-центризма является деконструкцией того, что зовётся философией, которая всегда отсылала к фигуре Отца. Философ есть Отец, а не Мать. Философ, который мог бы быть моей матерью, был бы философом пост-деконструкции, который был бы мной или моим сыном. Моей философской матерью могла бы быть моя внучка, например. Наследница, женщина-философ, которая бы подтвердила деконструкцию. А, следовательно, была бы женщиной, которая мыслит. Не философом. Я всегда разделял мышление и философию. Думающая мать есть та, кого я люблю и кому пытаюсь вдохнуть жизнь. Старая философия умерла вчера, после Гегеля или Маркса, Ницше или Хайдеггера и ей следует потихоньку подходить к осмыслению этой смерти или того, что она всегда жила, зная, что умирает, что философия умерла в один день внутри самой истории, или что она всегда питалась собственной агонией, на жестоком пути открыв историю, противопоставив себе не-философию, которая является её прошлым и её интересом, её смертью и возрождением, и что по ту сторону смерти или умирающей природы философии, возможно, даже из-за неё, мысль до сих пор имеет будущее. Или даже, как говорят сегодня, она еще только должна прийти, из-за того, что философия имеет в резерве. Или, что еще более странно, у самого будущего есть будущее. На все эти вопросы невозможно ответить. По праву рождения и хотя бы однажды они возникали в философии как вопросы, которые она не может разрешить. Давным-давно я пришла на обед, и его мать, тогда она была ещё жива, была там. И в одном очень серьезном словаре, который только что вышел во Франции, и в нём было. Я не знаю, возможно, это был Петит Роберт, но в нём было "differance" через "А" вот что случилось в тот день. И за обедом я сказала, что надо бы устроить вечеринку отпраздновать появление "differance" с "А" в словаре. Это было фундаментальное энциклопедическое событие, которое следовало отметить и обставить должным образом, я жаждала это устроить. Но мама Жака, очень старенькая, но аристократичная, спросила: "Жаки, ты написал "differance" с "А"? Она была обижена.

Но это было так мило. Это было потрясающе, и был один момент, когда я также почувствовала. что я проболталась, потому что, понимаете, теперь он должен был объяснять маме, или. Нет, он очень скромный. Он не говорит о себе со всей семьёй, я имею ввиду, со своими родственниками. Когда он даёт нам одну из своих книг или мы посещаем одну из его конференций, мы спрашиваем себя: «Как он это делает?» Как же должен работать его мозг, чтобы прийти ко всем этим философским мыслям? Так как наше сознание в норме, мы не можем думать о таких вещах. Почему он? Почему он может прийти к таким философским мыслям, ко всем этим дедукциям и деконструкциям? Это необычно. Это загадка, не правда ли? Да, это великая загадка. Вы не видите никаких предпосылок для этого в вашей семье? Нисколько. Это пришло из ниоткуда? Из ниоткуда. А что сказали бы ваши родители? Ну, моя мама много читала, но определённо не этот вид литературы. Мы не были семьёй интеллектуалов. Совсем нет. А вы не могли бы порассуждать, откуда это пришло? Я бы не смог. Даже если посмотреть на наши прошлые поколения, либо со стороны отца, либо со стороны матери, нельзя обнаружить связь с даром Жака. В Париже существует Архив Деррида.

В 1995-м проводилась церемония, ознаменовавшая создание дополнительного Архива Деррида при Калифорнийском университете в Ирвине. Вы можете себе представить, как странно, что есть кто-то, кто собирает твой так называемый архив, и кто заботится о торжественном открытии архива, Я осознал это позже и также сегодня днем, посмотрев на архив в библиотеке, серыми, чёрными и серыми урнами, собранными, разумеется, подобно кладбищу, и скорби. Мы уже. всегда уже в трауре. Ну знаете, одна из наших забот это где нас похоронят. Вопрос в том, с кем. Это полный архив Деррида. Он начинается отсюда и. почти до конца. Здесь почти сотня коробок. Однако он упомянул, что его жена, кажется, не поддерживала идею собрать эти материалы здесь. Что он, как будто, предсказывает свою близкую смерть, или что-то вроде этого. И, знаете, коробки тогда стояли в нашем читальном зале. Мы здесь оказались в такой ситуации. А он обращался с этим, подобно маленькому ребёнку. Я помню рукопись, её кто-то вынул, а он посмотрел на неё и взял коробку. Вы знаете, как бывает неуютно, когда вещь убегает или находится не на своём месте. Вопрос об архиве не является вопросом о прошлом. Это вопрос не о том, что имеет дело с прошлым, которое может травмировать наши позиции. Это архивное понятие об архиве. Это вопрос о будущем, вопрос о самом будущем, вопрос об отклике, об обещании, об ответственности по отношению к завтрашнему дню. Архив. Если мы хотим знать, что предстоит осмыслить, мы будем знать только, когда придёт время. Не завтра, но когда наступит время. Позже или, возможно, никогда. Если бы вам случилось посмотреть документальный фильм о философе – Хайдеггере, Канте или Гегеле, что бы вы предпочли увидеть в нём? Их сексуальную жизнь. Если вы хотите быстрого ответа. Я хотел бы услышать, как они говорят о своей личной жизни. Я бы хотел услышать то, что они расскажут об этом. Какова сексуальная жизнь Гегеля или Хайдеггера? Если вы хотите быстрого ответа, то вы не ждёте доказательств. Потому что это то, о чём они не говорят. Мне бы понравилось слушать о том, о чём они отказываются говорить. Почему эти философы предстают в своих трудах асексуальными? Почему они вычёркивают свою частную жизнь из их философии и почему они никогда не говорят о чём-нибудь личном? Не существует ничего более важного в их частной жизни, чем любовь. Я не говорю о том, чтобы сделать порнофильм о Хайдеггере или Гегеле. Я хотел, чтобы они рассказали, какую роль играет любовь в их жизни. Так вы могли бы взять микрофон и дать его Гегелю. Ну, вы уже знаете некоторые факты о Гегеле или Хайдеггере. Но не из того, что они сказали. Я бы хотел услышать, что они говорят об этом. А вы бы хотели, чтобы люди задавали вам подобные вопросы?

Да, я никогда не говорил, что я бы ответил на подобный вопрос, но в моих текстах очень много того, что отвечает на него. Я различаю вещи.

Но я не пишу таким образом, как другие философы, вами перечисленные. Я притворяюсь, конечно, как и все. Но не в том стиле. Итак, чтобы ответить на ваш вопрос – мне было бы очень интересно услышать, что другие философы говорят об этом. Это не то же самое, что сказать, что я бы вам сказал, даже если бы вы меня спросили.

Я говорю, когда хочу и когда могу. И в конечном счёте, в присутствии моих адвокатов. Что вы собираетесь делать со всем этим? Я говорил два часа, нет, мы делали этот фильм 25 лет, а вы собираетесь превратить это в один час. Что вы собираетесь оставить? Когда вы будете редактировать всё это, вы оставите только то, что считаете должным оставить, так ведь? Это будет ваша подпись, ваша автобиография в конечном итоге. Как другой может смотреть в меня, в моё внутреннее, потаённое Я, в то время, как я сам не могу туда заглянуть? Я также не способен увидеть его в себе. И мое потаенное Я, которое может быть обнаружено только в Другом, в Большом Другом, в Боге, если хотите, является тайной, которую я никогда не отрефлексирую, которую я никогда не узнаю, не испытаю не овладею как своей собственной. Тогда какой смысл в том, чтобы говорить о моей тайне? Или, другими словами, более широко о принадлежности тайны это моя "собственность" или принадлежит кому-то другому, или какому-то Другому, который остаётся кем-то. Возможно, здесь мы находим тайну тайны.

Здесь нет предмета знания ни для кого. Тайна не "принадлежит". О ней никогда нельзя сказать, что где-то она "у себя дома" или на своем месте. Вопрос Самости "Кто я?", но не в смысле "Кто есть я?", но скорее, "Кто есть это Я, которое может сказать "кто"?". "Что есть "Я" и как быть с ответственностью, раз уж содержание "Я" является тайной? Вы спрашивали меня раньше, не жалею ли я, что приняла участие в этом проекте, и я удивилась, что это был проект, а не сожалеете ли вы сами? Нет, не так скоро. Возможно, однажды я пожалею об этом.

Пока нет. Не знаю. Вы когда-нибудь рассматривали себя через психоанализ? Будете ли вы его использовать? Я абсолютно это исключаю. Не могли бы вы охарактеризовать какие-нибудь травматичные события вашей жизни? Да, они были. Спасибо. Нет, снова. Я не смогу. Нет. Нет. Нет. Нам следует восхититься тем, как он умеет пользоваться своим безусловным правом на тайну, сгорая в то же время от желания узнать, сделать доступным и сохранить всё, что он утаил навсегда. Что он ещё утаил, помимо того, что он намеревался утаить? Что осталось по ту сторону его намерения утаить? Мы всегда будем удивляться тому, что, участвуя в этой архивной лихорадке, мы можем уничтожить его тайные страсти, его идентичность или его жизнь. Уничтожить без остатка и без знания. Без единого признака и следа.

Теги:
предание пятидесятница деяние апостол Фаддей Варфоломей свет Евангилие Армения Библия земля Арарат книга дом Фогарм Иезекииль просветители обращение христианство место начало век проповедь просветитель Патриарх времена царь Тиридатт Аршакуни страна провозглашение религия государство смерть церковь святой видение чудо сын город Вагаршапат Эчмиадзин руки золото молот указ место строительство архитектор форма храм престол иерархия центр группа восток история зарождение организация сомобытность автокефалия догма традиция канон собор вопрос формула слово натура одна семь танство крещение миропамазание покаяние причащение рукоположение брак елеосвящение Айастан нагорье высота море вершина мир озеро Севан площадь климат лето зима союз хайаса ядро народ Урарту племя армены наири процесс часть предание пятидесятница деяние апостол Фаддей Варфоломей свет Евангилие Армения Библия земля Арарат книга дом Фогарм Иезекииль просветители обращение христианство место начало век проповедь просветитель Патриарх времена царь Тиридатт Аршакуни страна провозглашение религия государство смерть церковь святой видение чудо сын

<<< Это его дело, других оно не касается.

Разве между ними есть разница? >>>