Христианство в Армении

Эта женщина врьывается в наш дом и обвиняет непонятно в чем.

Работал сначала как юрист, затем как медик, психолог и психиатр. С 1922 года ординатор философии в Гейдельбергском университете. С 1937 по 1945 год запрет на преподавание и публикации. С 1948 профессор философии Базельского университета (Швейцария). Ясперс считается одним из самых значительных представителей им самим разработанной теории экзистенциальной философии или, иначе, философии существования. (представитель экзистенциализма). Он считает, что люди ежедневно должны задумываться о том, каково их назначение на земле, зачем они существуют на этой планете, о взаимоотношениях в этом мире, и в связи с этим, о своих жизненных возможностях на земле. "Мы должны, каждый на своем месте, правдиво и по мере сил стараться действовать." После 1945 года Карл Ясперс, как политический писатель, все активнее участвует в полемике о проблеме времени в политике. Я родился в немецком городке Ольденбург. Мой отец родом из Еверланда. Моя мать из Бутьядингена. Оба городка расположены недалеко от побережья Северного моря. Все детство я провел на фрисландских островах и вырос на море. Мои воспоминания начинаются с возраста 3-4 лет, когда я начал говорить. Однако, в моих первых воспоминаниях не осталось моря. Запомнились только кустарники и дома. Через год-два как-то вечером отец взял меня за руку и повел на берег. Вниз, к морю. Был сильный отлив. Мы шли по свежему чистому берегу. Все дальше и дальше, насколько позволял отлив. Мы шли к воде, вокруг лежали медузы, морские звезды. Я был словно околдован. В первый раз я увидел Море. Тогда я еще не думал о бесконечности. Но с тех пор море стало естественной частью всей моей жизни. Море для меня это ощущение бесконечности рядом с собой. Бесконечности морских волн. Каждая новая волна не похожа на предыдущую. Все в постоянном движении. Все в абсолютно полной, бесконечной прочности материи. Море стало для меня самым прекрасным явлением природы. Именно море, потому что оно всегда в пути, всегда в движении. Всегда в строгой и упорядочнной бесконечности. Как зеркало жизни и философии. Все прочно. Прекрасно упорядочено. Полная защищенность. И незаменимость. Но есть и другое: бесконечность моря, которая одновременно освобождает и ведёт туда, где кончается прочность материи. Но мы утонем не в бездонном пространстве, а, скорее, в бесконечной тайне. Бесконечность моря это что-то, что нас освобождает от того, что нам нравится и одновременно связывает а именно, от домашней защищенности. Это есть нечто большее это суть философии. Трудно выдержать, что нигде не видно дна. На самом деле дно существует везде, где нет никаких цепей. Только морю свойственен этот жуткий феномен. На человека это действует подсознательно.

Это не сама жизнь, а некое зеркало жизни, которое нам нужно, когда мы выходим за пределы связанности нашего сознания. Пережитое мной кажется диким, но оно мне очень дорого. Бесконечность, бескрайность моря служит противоположностью другому явлению природы. Я имею ввиду местность, где прошло мое детство болота. Абсолютная равнина. Если где-то виднеется возвышение с метр высотой, то говорят гора. Ничего, кроме неба, горизонта и того места, где я стою. Небесный свод распростерт на все четыре стороны. Местность, которую я описываю, не море, но очень на него похожа. И так мне с детства до боли знакома, что люблю я эту плоскую равнину так же сильно, как море. Позднее я узнал и горы. Когда мне было 6 лет, я побывал в горном Харце. Романтично. мило. Чужое. Но интересно. Позже я увидел высокие горы Незабываемое впечатление, когда я впервые побывал в Енгадине, и познал величие горного пейзажа, воспетого Ницше. Но одновременно я испытал неприятное чувство. Эти горы! Они заслоняют мне горизонт! Прочь эти горы! Горы помеха миру! Я, конечно, преувеличиваю, но неприятное чувство было эти горы заслоняют мне весь горизонт! Это были воспоминания раннего детства. А теперь о другом.

С детства в родительском доме я чувствовал защищенность, но не могу много рассказать о своих родителях. Сам не зная того, мой отец был для меня примером. Примером достойного поведения. Без церкви, без ссылки на объективный авторитет. Ложь считалась в семье самым большим злом. И почти так же плохо слепое послушание. Оба способа воспитания плохи! Мой отец был бесконечно терпелив. Когда я что-то требовал, он терпеливо объяснял. Когда я возражал, следовал не приказ, а объяснение.

Мой отец работал сначала окружным начальником, а затем директором банка. Отец воспринимал работу, как долг, и более всего ценил свободу. Он ушел с хорошей должности, так как не выносил начальства над собой. Отец любил природу и свободное время проводил на охоте, а также за мольбертом: он писал акварели. Его образ жизни постоянно показывал детям, что исполнение служебного долга не самое главное в жизни. Свою работу в банке он считал, конечно, важной и нужной, но в жизни должно быть еще что-то помимо работы. Это ясно и не подлежит дискуссии. Мы, дети, жили вместе с его увлечением акварелью и рассказами об охоте. Моя мать, в противоположность всегда спокойному отцу, была женщина большого темперамента, безмерно нас любящая, всегда полная оптимизма по отношению к своим детям. Я в детстве часто болел, но на ее любви ко мне это никак не сказывалось. С моими родителями, совершенно неосознанно, я чувствовал абсолютную защищенность. Это была защищенность, выраженная языком любви. Когда позже наступили трудные времена, это чувство защищенности стало для меня опорой в жизни. Когда это началось, я понял сам и отец сказал мне, где проходит граница его влияния, где он не в силах мне помочь.

Это был переломный момент, важность которого усиливалась тем, что отец был честен и что я осознал: человек не всесилен. Начну свой рассказ: это началось в школе. У меня были отличные учителя Аманн, Рихтер, о которых я вспоминаю с большой благодарностью. Однако директор школы по определенным причинам терпеть меня не мог. Однажды у меня произошел конфликт с учителем физкультуры. У меня была справка от врача мне нельзя было тренироваться и даже раздеваться. Он сказал, что это все ерунда и потребовал моего присутствия на уроке.

Я не подчинился. На следующий день разразился скандал якобы я нарушил дисциплину. Директор тут же дал ход этому делу и сказал мне: "Или Вы идете к г-ну N. и извинитесь, или Вас исключат из школы". Чтоб меня исключили из школы это было немыслимо. Я не хотел расставаться с родителями.

Что было делать? Директор был непреклонен. Отец сказал мне: "Ты должен сам решить, что делать дальше. Я могу только обещать, что пойду в министерство и попытаюсь добиться, чтобы тебя оставили в школе. Однако, я почти уверен, что министерство не пойдет наперекор директору. Ты должен сам решить, хочешь ли ты рисковать". И тут ко мне пришел мой классный руководитель Рихтер и сказал: "Слушайте, Ясперс, я хочу с Вами поговорить. Конечно, Вы правы, а директор нет. Но подумайте: если Вы начнете "качать права", это подорвет дисциплину в школе. Если Вы станете доказывать свою правоту, школьная дисциплина окажется под угрозой Подумайте, может, стоит уступить; может, для Вас важнее авторитет школы. Это не совет, а информация к размышлению". Слова Рихтера были для меня облегчением придется уступить. Но уступать, все-таки, не хотелось. Я должен был что-то придумать и придумал. Я сказал директору школы, что решил извиниться. Тот сказал: "Хорошо, идите и извинитесь". Я пошел к учителю физкультуры. Вся школа была в напряжении, и учитель тоже. На его лице был написан испуг. Я хорошо продумал, что я ему скажу: "Я пришел по приказу директора, чтобы сообщить, что я извиняюсь". Итак, я иду к физкультурнику и говорю: "Я пришел к Вам по приказу директора." Он поспешно перебил меня: "Спасибо, садитесь, я очень рад.". "Спасибо", сказал я, слегка поклонился и ушел.

Я рассказал обо всем директору и услышал ответ: "Мне все равно. Вы извинились и дело сделано". Это был первый случай. Еще один случай был в старших классах.

В школе образовалось три группировки: Обскура, Прима и Саксония.

Они различались по социальной принадлежности: в Обскуру входили дети высших чинов, в Приму сыновья учителей, церковнослужителей и т.д. И, наконец, в Саксонию дети рабочих и крестьян. Хотя никто этого не говорил, но все понимали, что Обскура это знать. Я сказал, что не вступлю ни в одну из этих группировок. Я не хочу принадлежать ни к одной из них. Эти мои слова директор школы воспринял, как оскорбление. Он не только разрешал, но и поощрял группировки, и я остался в одиночестве. Со мной во время переменок оставались всего двое трое ребят. Остальные находились на школьном дворе, все в своих группах, и мы четвёртая. Однажды директор приказал нам стать вместе там, где располагалась Обскура. Перешли все, кроме меня. Я объяснил, что не могу присоединиться ни к одной социальной группе.

Я стою на нейтральной, беспартийной позиции, поэтому все должны идти ко мне, а не я к ним. Но меня никто не послушал, и я опять остался один. Тогда они стали звать меня к себе и дружелюбно просили передумать. После недолгого раздумья я прислушался к их доводам и всё-таки перешел к ним. Но директор вышел из себя и надолго меня невзлюбил. Хотя, как учитель, он был умён, и я благодарен ему за его уроки, вряд ли я презирал кого-нибудь больше, чем его. Речь идет о большом различии между военной и школьной дисциплинами.

Об этом я узнал от отца и потом пытался доказать директору, что он ввёл в школе военную дисциплину, и мы не позволим так с нами обращаться. Он, естественно, впал в ярость и сказал мне: "Вся Ваша семья это дух оппозиции. С Вас нельзя спускать бдительных глаз, и учителя мне в этом помогут". Со своей стороны я также попортил директору много крови. После того, как я успешно сдал выпускные экзамены, директор оказал мне высокую честь я должен был держать ответную речь на выпускном вечере. На латыни перед великим герцогом высокая честь! Я ответил: "Нет, г-н директор, я не могу этого сделать". "Почему?" "Это будет разочарованием для публики. Мы не настолько хорошо изучили латынь, чтобы выступать публично". Наше противостояние достигло апогея во время прощания. Тогда было традицией после экзамена прощаться с учителями и директором. В то, что мне сказал тогда директор, трудно поверить: "Из Вас не выйдет ничего Вы органически больны!" Его слова не задели меня, так как я чувствовал в себе внутреннюю силу, позволявшую мне с восторгом смотреть в будущее, несмотря на мою болезнь. Тем не менее слова директора я запомнил на всю жизнь. В то же время я не чувствовал никакой поддержки и от школьных товарищей. Они были с директором заодно. При каждой размолвке я оставался один, как главный нарушитель спокойствия. Это были два последних школьных года. Как-то отец сказал мне: "Тебе нужно надеяться только на самого себя". Он включил меня в группу арендаторов, в ней были три юриста и отец. Группа арендовала участок земли для охоты к югу от Ольденбурга площадью 5 кв. км.

Как арендатор я мог обойти каждый метр участка. Я прожил два года бок о бок с природой, я сжился с природой, лучше узнал крестьян.

Все это мне очень помогло, но. На краю охотничьих угодий находилось болото, которое позже культивировали. Вокруг были обработанные участки. Болото как море. Далеко-далеко не видно ничего другого. Сегодня этого уже нет. Красивый ландшафт с рекой Хунте и многочисленными речушками. Природа была разнообразная прекрасные буковые леса, хвойные леса. незабываемо для меня. Но охота. Я был уже болен, но не знал об этом. Мне было тяжело целиться ружье постоянно дрожало и дергалось. Однажды я оказался в лесу совершенно один и заплакал. Я чувствовал, что не могу больше, но не знал, почему. Другими словами, тогда я впервые осознал недостаток моего физического развития. Теперь о моей болезни. Когда я в 18 лет заболел, врач отнесся к моей болезни без должного внимания. Он поставил диагноз грипп, тогда как начались приступы лихорадки. Доктор Френкель, друг нашей семьи, поставил правильный диагноз: бронхоэктазия. Он объяснил мне следующее: "У Вас не туберкулез, Вы незаразны. Но у Вас бронхоэктазия, и это неизлечимо. С этим придётся жить, с этим можно жить, если правильно организовать жизнь. И Вы можете прожить чудесную жизнь, если захотите. И третье: нужно, конечно, лечиться. Вы должны заботиться о том, чтобы в бронхах не скапливалась мокрота. Тогда приступы лихорадки прекратятся и болезнь не будет прогрессировать. Вы больны, но болезнь не идет дальше. Впоследствии всё сказанное им подтвердилось. Он оставался моим врачом и другом вплоть до своей смерти в 1938 году. Он был знаменит во врачебном мире тем, что открыл строфантин и создал методику лечения. Он заботился обо мне как врач, который гордится своим пациентом. Он помогал мне не только, как врач. При этом он ещё хотел, чтобы из меня вышел толк. Я приведу два примера. В конце учебы благодаря Френкелю у меня сложились хорошие отношения с главврачом клиники Вильманнсом. Френкель устроил следующее: при помощи недавно сконструированного танометра, который имел только сам Френкель, (в продаже его не было), я должен был вместе с Вильманнсом измерять кровяное давление у больных. Он посадил меня в клинике, мой врач, чтобы я участвовал в обследовании. Я был увлечен. Превосходно! Другой пример. В 1921 году я получил приглашение на работу в Грайфсвальд. Климат Грайфсвальда исключал для меня такую возможность. Я сообщил об этом Френкелю вечером, а рано утром он уже был у меня и сказал: "Слушайте, Ясперс, климат Грайфсвальда Вам очень подходит". На заседании факультета декан Барталоме мне сказал: "В Грайфсвальд Вам нельзя по состоянию здоровья, оставайтесь здесь". Френкель мне говорит: "Ты должен стать ординатором. Надо всё сделать по-умному". Однажды, идя по улице с Барталоме, он как бы случайно заговорил обо мне. Он сказал: "Ясперсу не вреден климат Грайфсвальда". Вопрос с моим назначением был быстро решён. Так Френкель вошёл в мою жизнь, как врач. Незабываемый врач и друг, открытый, умный и всегда готовый прийти на помощь. Моё отношение к университету носило очень личный характер. Когда в 18 лет я переступил порог университета, у меня были грандиозные планы раскрытия всех тайн мира. Для этого не было места лучше, чем университет. Мне повезло у меня были отличные профессора. Тогда же я чисто рефлекторно осознал: по-моему, университет это нечто большое, западное, наднациональное, похожее на церковь. В университете я составная часть сообщества, которое не связывает меня с государством. Я член сообщества, которое стремится разговаривать языком правды. Затем я поехал в Гейдельберг, в марте 1901-го года. В 1902-м я поехал в Мюнхен. Потом в Берлин, потом в Гёттинген, куда я стремился. В Гёттингене удивительный воздух; он действует так, что учиться должно и хочется. В Мюнхене моё сотрудничество с научным миром Швабии было более активным, чем с самим университетом, но только один семестр. Когда я в Гёттингене изучал медицину и раздумывал, что делать дальше, я вспомнил о Гейдельберге. Я знал многие немецкие университеты. Гейдельберг самый благородный! Я проучился там один семестр. В Гейдельберге происходили поразительные вещи. Туда съезжались люди со всего мира. Там был свежий воздух Европы. Там были такие люди, как Макс Вебер. Он не читал лекции, но само его присутствие было очень полезно. Высочайший уровень, когда нравственность и духовность ценятся выше учёности. Там были удивительные люди со всего света. Это было до 1914 года. Там было много русских революционеров. У них были своё общество, библиотека, они играли важную роль в обществе в силу своей высокой духовности. Там были американцы, там были посланцы со всего света. Ты находился в Германии и, в то же время, далеко за её пределами. Воздух, атмосфера там были особенные, трудно передать словами. Будто не ходишь по земле, а паришь в воздухе. Вряд ли это зависело от жителей Гейдельберга. Возможно, причина в природе об этом есть одно Гейдельбергское стихотворение. Это что-то особенное, здесь уместно сказать о человечности. Профессора университета встречались не только ради общения. Несмотря на узкую специализацию, все они имели общую цель. Всё воспринималось с неподдельным интересом. Активное участие женской половины, в первую очередь, супруг профессоров. В атмосфере духовности не последнюю роль играла профессура. В Гёттингене я подумал: "Надо возвращаться в Гейдельберг". Это было в 1906 году. Это продолжалось до 1948 года, когда я переехал в Базель. Я был буквально пропитан духом университета. Для меня, как студента и профессора, это была сказочная страна. Хотя университет носил статус государственного, он был независим от государства, которому, тем не менее, исправно Всё скромно, никаких амбиций. Если с этим примириться, столько свободы, как нигде в мире. Никто не даёт указаний сверху, что надо делать. Вся ответственность лежит на нас. Столько свободы и простора несравнимо ни с чем, просто сказка по тому времени. Я серьезно верил в идею свободы. Чего нельзя было сказать о многих моих коллегах. Подавляющее большинство мыслило национальными интересами. Приведу два примера. В 1919 году, после революции, которая как и все предыдущие, была ребячеством надеюсь, в будущем это не повторится после революции я стал представителем университета на факультете и в сенате.

В сенат пришло из Берлина требование, чтобы мы выступили с протестом против условий заключения мира в Версальском договоре. На заседании сената я, как приват-доцент, объяснил, что мы не можем высказываться по этому поводу, так как мы негосударственная организация, и мы не должны принимать участие в чисто государственной акции. "Дело очень серьезное", сказал я. Что делать? Будут ли приняты условия мира, зависит от каждого из нас. Берет слово Макс Вебер: "Я думаю, все мы граждане Германии, а потом – профессора. И как граждане мы должны высказать свое мнение". Макс Вебер призвал к пассивному сопротивлению и партизанской войне, "грудью встать на защиту Родины". Я сказал: "Я лично к этому не готов по состоянию здоровья. Я не могу решать за других; но те из вас, кто хотят сейчас протестовать (на бумаге это выглядит просто), должны искать правовые пути против Версальского договора с помощью переговоров".

Я проголосовал за то, что наш университет протест не подписывает. Я оказался в меньшинстве. Все были согласны, но я остался один. Второй пример. Случай с Гумбелем, 1924 год. На собрании участников войны, тысяча человек, профессор-фронтовик Гумбель встал и сказал: "Несчастные люди. Я не хочу сказать, что они пали во время войны на полях бесчестья, но они погибли ужасной смертью". Это высказывание вызвало возмущение профессуры Гейдельберга. Они били себя в грудь и кричали: "Какое оскорбление, какая наглость". Один кричал: "Я не для того воевал, чтобы слышать такое! Несмотря на высказывания г-на Ясперса, которые я, хотя и уважаю, но которые в данном случае нас не касаются, нужно проверить, не наносит ли это высказывание ущерб государству". Мы организовали комиссию, опросили множество участников войны. Все без исключения подтвердили, что их не оскорбили слова Гумбеля. Эти слова скорее задели профессуру, чем простых участников войны.

Двое моих коллег из комиссии, чудесные люди, были со мной одного мнения. Я не буду вдаваться в детали дела, но суть заключения комиссии такова: "Нет повода лишать Гумбеля права преподавания в высшей школе. Он не нанес вреда имиджу университета и имеет право на собственное мнение". Это заключение было нами составлено и направлено на факультет. Однако, содержание документа стало известно моим коллегам ещё раньше. Все профессоры, а их было подавляющее большинство, эти очень уважаемые коллеги были крайне возмущены. Они поддались стадному чувству, что в Германии, увы, происходит часто. Все хотят быть такими, как другие. Стремятся не выделяться из большинства. Значение мнения большинства возрастает настолько, что ведёт к страху остаться одному. Что касается моих двух коллег из комиссии, они позвонили мне на следующий день и спросили, не возражаю ли я, если они свои подписи отзовут обратно. Документ был уже подписан. Я ответил: "Конечно, и я не стану вам в этом мешать, но моя подпись останется. Наше совместное заключение будет подписано только мной, а вы составляйте другое". Так и было сделано. На факультетском заседании это долго обсуждалось. И как результат: весь факультет проголосовал против меня. И я остался с моим заключением один. Это меня огорчило, не скрою, но я повёл себя совершенно иначе. В школе я научился противостоять большинству. Я не храбрец и не герой. Я никогда не рисковал жизнью, но кое-чему я в школе научился. Престиж, авторитет. они мне не импонируют. Я отступаю от общепринятой манеры поведения и не боюсь говорить то, что для меня очевидно. В случае с Гумбелем многие мне потом говорили, что я был прав, но. было уже поздно. Я привёл второй пример, чтобы показать, что идеи университета для меня превыше всего. В случае с Гумбелем речь идёт о свободе мнения и слова. Если профессор высказал свое мнение и за это может быть изгнан из университета, значит, мы все проиграли. Тогда назавтра возникнет что-то вроде обвинения в богохульстве, в оскорблении церкви или ещё что-то в этом духе. "Свобода университета должна быть безусловной", сказал я тогда. "Только в том случае профессор должен быть исключён из университета, если он нарушил закон и осуждён судом. В противном случае профессор не должен преследоваться за собственное мнение". Тогда я защищал свободу во второй раз. Вы видите, что значат для меня идеи университета. Это не было упрямство ради упрямства. Не было цели силовым путём сделать так, чтобы Гумбель остался. Случай с Гумбелем это его судьба. Когда декан университета спросил меня, хочу ли я направить правительству вотум против решения факультета, я ответил: "Нет!" Я знал, что министр Реммеле (СПД) по политическим мотивам за исключение Гумбеля. По тем причинам, которые наносят нашим мыслям о свободе прямой удар в лицо. С нами СПД говорила так, будто мы партия, а не свободный университет. Поэтому я не хотел иметь ничего общего с правительством и отказался от права вотума. Иногда я думал: "Я сижу здесь, как представитель университета, вместе с моими коллегами. Я защищаю те же идеи, что и они. Но что в действительности? Защищаю я интересы университета?

Или их защищают другие? С моей точки зрения, они предают свободу. Я за свободу идей университета. Я, так сказать, кукушкино яйцо в нашем сообществе, представитель вненациональной идеи против условностей сословий и общества, которые не признаю; но в фатальной ситуации это, возможно, изменится. Я хочу добавить ещё кое-что. Моя странная, необычная биография.

Как я стал профессором это было настолько аномально, что следует сказать мне помогал некий добрый ангел. а, может, недобрый. Замечательный ангел-лгунишка так обманул моих коллег, что они способствовали моему возвышению.

Теги:
предание пятидесятница деяние апостол Фаддей Варфоломей свет Евангилие Армения Библия земля Арарат книга дом Фогарм Иезекииль просветители обращение христианство место начало век проповедь просветитель Патриарх времена царь Тиридатт Аршакуни страна провозглашение религия государство смерть церковь святой видение чудо сын город Вагаршапат Эчмиадзин руки золото молот указ место строительство архитектор форма храм престол иерархия центр группа восток история зарождение организация сомобытность автокефалия догма традиция канон собор вопрос формула слово натура одна семь танство крещение миропамазание покаяние причащение рукоположение брак елеосвящение Айастан нагорье высота море вершина мир озеро Севан площадь климат лето зима союз хайаса ядро народ Урарту племя армены наири процесс часть предание пятидесятница деяние апостол Фаддей Варфоломей свет Евангилие Армения Библия земля Арарат книга дом Фогарм Иезекииль просветители обращение христианство место начало век проповедь просветитель Патриарх времена царь Тиридатт Аршакуни страна провозглашение религия государство смерть церковь святой видение чудо сын

<<< Знаю, мне и самому надоела такая еда.

Вот где можно будет от души повеселиться. >>>